Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
– Забирай.
Мальчик бросился ловить.
Кербога уже прохаживался по двору, задирал голову, глядя на плывущий туман, искал мокрый угол.
– Вот здесь подвысь воздвигнем, чтобы дождём не мочило… Подумай, ребятище! Ввыкли мы одно представление по семи волькам возить, здесь не то! Трижды показал – новое сочиняй. С ума сбиться недолго!
Поди пойми его, радуется грядущим трудам или боится? Или страх прячет за деловитой повадкой?
«Забудут скоро эту Опо… Опа… как бишь её! Прозовут двор Кербогиным. А верней того, Скоморошьим…»
Сырость плавала в воздухе, садилась на одежду, медленно капала с крыш.
Кувыки и Верешко толкались возле одрины. С видимым содроганием всовывали ладони под неподвижное тело."
"– Овчину не тревожьте, – предупредил Темрюй. – Приду завтра.
Одрина заскрипела, застонала, тронулась прочь.
«Вот морока ещё…»
Хшхерше побежал вперёд – открывать дверь собачника, перетаскивать сухой мох. Встречь ударил лай на два голоса, злой, отчаянно-протяжный, с подвывом.
– Здоровы, – прислушался Светел. – Ох, голодные…
– Наши вымески, – непонятно объяснил Хшхерше. – От кобелей Пёсьего Деда. Их бы соседи тоже свели, да разве подпустят?
Кувыки с беспомощной ношей втянулись в дверь, пропали в потёмках.
Светел вытащил сребреник, дал коротышке:
– Рыбы купишь… или чем у вас собак кормят. Да себя с друзьями не обдели.
Чужой дом, чужой двор! Не счесть хлопот, покуда сроднишься.
«И город неведомый. Одна надея, с кувыками обойду…»
Уже в густых сумерках привезли скоморошню.
Дедушка Гудим шёл потерянный.
«А оботуры? Даже мне родными стали… а им? Пока в леваде гуляют, а дальше что?»
С подводами явилось несколько водоносов, охочих дать помощь. Заглянули соседские сыновья, но рук всё равно не хватало. Светел пошёл в собачник, где сидели кувыки.
Псы вновь облаяли его, но без былой ярости. «Пригодятся, сердитые.
