Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Чтобы добрый люд, посмотрев да послушав, какой-нибудь мелочи на память не прихватил…»
Кощей лежал точно так, как его положили. На куче мха, прикрытый рваным тряпьём. Кувыки тихо переговаривались, сидя под стеной. Жевали вяленую щучину из мешка, принесённого Хшхерше для собак.
Светел кивнул на раба, чувствуя, как натягивается на спине шрам:
– Жив ещё, что ли?
– Ждём вот. До завтра додышит, глядишь, вжиль поворотит, – отозвался коротышка.
– Вставай, кто силён, – сказал Светел. – Там стариков двое и девка слеги таскают.
Вновь выйдя во двор, у раскрытых ворот он увидел Нерыжень. За витяжницей пряталась худенькая чернавка. Та, что давеча мелькнула в потёмках, или другая? Нет разницы.
– Сестра, – обрадовался Светел. – Я тебя во дворце видел!
– Так я при царевне, – обнимая его, похвасталась она.
– А сюда как?
Серые глаза лукаво блеснули.
– Да вот молва молвится, у тебя раб запорот лежит, хожалка нужна. Ты, сказывают, небрезгливицу чешуйками осыпать готов…
Светел ничего подобного не говорил, но такова Нерыжень.
– Эта, что ли, хожалка?
– Ну не я же, братейка.
– А… царевна за отлучку не разбранит?
– Девка сия, Колпица, в дальних комнатах служит. – Нерыжень вытащила из-за себя замарашку, толкнула вперёд. Та пугливо заслонилась локтями. – Ныне в подвале пыль собирала, вчера помои выплёскивала.
– Ну…
– Праведная царевна сострадательна и кротка. Не хочет, чтоб милость царевича зря расточилась.
– А ты почто?
Нерыжень бросила в рот комочек соложёного теста.
– А я, по велению, провожаю. Не то потеряется, в обиду дастся дурёха.
Светел пожал плечами.
– Там он, в собачнике, – сказал чернавке. – Ступай, что ли.
Колпица подхватила пестрядинный подол, заторопилась бегом. Нерыжень поплыла следом, надменная, величавая, неподступная. Молодой водонос засмотрелся, чуть не выронил еловую плаху, повязанную кушачком.
Псы, привязанные у входа, заворчали и заскулили, потянулись обнюхать нежданную гостью.
Колпица подошла. Тихо спросила:
– Как он?
Тёмушка хотела ответить, но кощей, помилованный за два удара до обещанной смерти, вдруг дёрнулся… с хрипом выдохнул слово.
