Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
В стужу, пугавшую левобережников, здешние гордо шастали с непокрытыми головами – льняными, русыми, рыжеватыми. Чёрный свинец ни в чьих волосах сквозь куржу себя не казал.
А они-то надеялись…
Долго ли, коротко – в Торожиху поезд приполз, никаких обид не изведав. Встал с краю малого зеленца, на чистой песчаной площадке, под уютной сенью тумана.
Воронята помогали выстраивать сани огородом, распрягать знатно потрудившихся тягачей, поднимать шатры. Совсем рядом, в многолюдной толпе, гулял человек, отзывавшийся Нетребкину острожку.
Неисполнимо.
А боязно до чего!
И всё кругом не такое, каким рисовалось в дороге.
– Дядя Ворон один в Ямищи на орудье ходил, – тряхнул головой Ирша. – Мы-то вдвоём! Кто на нас!
Гусляры в Торожихе
– Вот же не было ума дядю Ворона расспросить… – держась за руку побратима, шептал Гойчин.
Смелый Ирша, озираясь, тихо отвечал:
– Он в котле больше прожил, чем дома. А сюда, может, вовсе не хаживал.
Торожиха гомонила знаменитым купилищем.
Хорошо, молодые орудники пришли с большим поездом, успели к чужим людям привыкнуть. Не то смутиться было недолго. И так мстилось: каждый пялится! смотрит вслед, вот-вот обличит! мы-де здесь по делу, а вы почто, шатуны?
Лихарь предупреждал об этом, вручая маленький берестяной тул…
– Не устрашимся, брат! – сказал Ирша.
Гойчин сглотнул, гордо вскинул голову:
– У нас в Нетребкином острожке робуш триста лет не родится! – И навострил уши. – О, а там что? Не струны ли гусельные?"
"Ирша молча возложил на себя святой знак Владычицы. «Против охоты слушаем, Справедливая! Токмо орудья твоего ради…»
– Не гуляла здесь Матушкина хворостина, – сказал Гойчин.
Гусли в самом деле слышались и справа, и слева, и вдалеке.
– Не то что у нас, в честном Нетребкином острожке.
У него были светлые кудрявые волосы, ореховые глаза. Вблизи коренных земель с такими часто рождались. Ирша боялся, не начали бы задирать, но гнездарей на купилище было через одного – примелькались. Вот прошли муж с женой, с лица и вовсе андархи. Женщина улыбалась, прятала в кошель подарок ребёнку – дикомытскую глиняную свистульку.
