Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Сунула в ближайшие руки лоток, крытый стёганой полсткой…
– Держись, спасёныши! – поддал рядом с воронятами мужской голос. – Употчует, не прожуёте!
И точно. Толстуха насела на горлопанов – любо-дорого слушать:
– Это кто перед людьми речь держать взялся? Доброму Подсиверку прадедовским злочестием глаза выедать? Ишь, объявились славнуки самокровные! Мужи гордые!.. Вами, спрашиваю, гордится ли кто?
Заметно потускневшие обидчики попытались дать бой:
– Иди калачи натирай, тётя Репка.
Да ладно. Куда троим убогим против разошедшейся бабы!
– Сам беги во все пятки Болотника угощать, а то Ойдриговичи топью пройдут, не спасётесь! Ты, Векша! Тебя пьяного дочери на санках везли, то-то, верно, от гордости носы драли! Ты, Краснозоб! Тебе внучек мой на Кругу нос подрумянил, ты полгода потом про свинчатку клепал! – И дебелая бабонька засучила рукав.
Рученька была загляденье. Могутная, бело-румяная, привычная несчётными кадками вымешивать тесто.
Народ потешался.
– Ну тебя, тётя Репка. С бабой тягаться – себя ронять…
– А мы чё, а мы враз! Всем миром уроним! – взвился шальной женский крик.
Этого самокровные не снесли, задёргали головами: кто? где?.. Натолкнулись на опасных воинов, звавшихся почему-то калашниками. Те стояли подбоченясь, смотрели невозмутимо. И вид у парней был… ну, такой… точно у Хотёна с Лыкашом перед острожанами. Вы уж, мол, как хотите, а будет по-нашему.
Вспомнив Хотёна, Гойчин двинул плечом, отчего под рубахой ёрзнул мягкий мешочек.
Воришка
Ирша первый вспомнил орудье, потянул друга прочь:
– У нас в Нетребкином острожке всемеро красных слов против здешнего знают!
Быть может, нужный им человек стоял прямо рядом. Так почему упорно кажется – не найдётся, пока всё купилище не обойдёшь?
Репка одёргивала рукава, широко улыбалась, готовая вновь хвалить свои калачи. В загородку выводили свежую пару быков, ярых, косматых, гневно мотающих рогатыми головами.
– Цыплю покатать бы, – вздохнул Ирша.
– Цыпля, поди, не то что эти визгухи. – Гойчин тоже вспомнил названую сестрёнку. – На Серую Руку у ней палка припасена!
– Сгодится новых ложек стращать, – оживился Ирша.
