После двадцатилетнего разрыва с родителями, девочка воспитывается одной мамой. Восьмилетняя героиня ждет встречи со своим отцом на день рождения, но он исчезает из её жизни уже в семь лет. С годами она перестаёт верить в то, что его вернётся.
— Когда ты уже свою машину купишь?
Я хмыкнула, глядя, как он коврики трясёт.
— Когда учителям в нашей стране раза в два зарплату добавят. Пока только обещают.
Брат усмехнулся, противно так, как в детстве.
— И что брать будешь?
Уверена, что в этот момент на моём лице появилось мечтательное выражение.
— «Жука», — сказала я, имея в виду милую модель из линейки «Ниссанов». — Вишнёвого.
— Губа у тебя, Лерка, не дура.
— Не дура, — согласилась я. — Во мне, вообще, ничего дурного нет, к твоему сведению.
— Ага, мне жена перед свадьбой тоже так говорила.
— Вот ты гад, — ахнула я. И пригрозила: — Я Оксанке всё расскажу.
Саня кивнул совершенно спокойно.
— Расскажи. И машину больше не получишь. А я за тебя её ещё и чищу. Чем, вообще, воняет? — Он принюхался, снова сунув голову в салон автомобиля.
— Перцами, Саша.
Он голову высунул.
— А-а, перцами? Посадили? Хорошо, мать уж спрашивала сегодня.
Упоминание о перцах меня отчего-то разозлили. Коврики, перцы болгарские… А у меня отец умер.
К вечеру похолодало, я запахнула плащ на груди, с облегчением запрыгнула в автобус, успела добежать, прежде чем он закрыл двери, плюхнулась на заднее сидение, подняла глаза к монитору, закрепленному у кабины водителя, и невольно сжала зубы до боли. Опять выпуск новостей, и опять фото отца в траурной чёрной рамке. Снимок хороший, Борис Геннадьевич на нём довольный и полный сил, наверное, после завершения очередной сделки. Или после хорошего загула.
Дурацкий день. Плохо начался и по-дурацки заканчивается. Я была дома одна, мне было тоскливо и хотелось плакать. Но вместо этого я выдвинула гладильную доску, чтобы привести в должный вид костюм для завтрашнего рабочего дня. Надо сказать, что выбирая профессию, я пошла по стопам отца, между прочим, совершенно неосознанно.
