Владыка Святых Гор постепенно приближается к Инге и Атении, освещая себе путь в покрытых голубым снегом сумерках. Его фигура кажется огромной и мистической среди рыхлого снега, словно время остановилось на этом таинственном пути.
– Не твое дело! Помогай!"
"Окрики на нее еще действовали. Он снова ухватился за лапу, задрал ее вверх и стал рывками, по сантиметру, оттягивать зверя от стены, таким образом опрокидывая тушу на хребет. Инга тоже что-то делала, пыхтела рядом, и они часто стукались головами и встречались руками. Когда медведь наконец оказался на спине, Мамонт достал нож.
– Раздевайся!
– Как? – опять испугалась она. – Зачем?
– Не задавай дурацких вопросов! – Он всадил нож в брюхо зверя и стал вспарывать шкуру.
– Я не буду раздеваться! Не хочу!
– Тогда это сделаю я! – проревел Мамонт.
– Я замерзну! – слабо воспротивилась она. – Не понимаю, что ты хочешь…
– Ты хочешь жить? Если хочешь, выполняй, что я требую.
Инга замолчала, зашуршала курткой. Мамонт вспорол зверю брюхо от грудной клетки до таза, на ощупь располосовал диафрагму, пахнуло теплом…
– Готова? Ну?!
– Нет еще…
Он спрятал нож, перебрался через тушу и стал сдирать с Инги одежду. Вытряхнул, выпростал ее из свитеров, штанов и нижнего белья, затем подхватил поперек и стал заталкивать в горячее медвежье чрево.
– Что?.. Что ты делаешь? – бормотала она. – Что ты со мной делаешь?..
Мамонт упрятал ее в тушу почти с головой, ногами в грудную клетку, стянул разрез на медвежьем брюхе, будто запахнул спальный мешок.
– Лежи, – сказал примирительно. – И постарайся уснуть. Считай, что ты – в материнском чреве. Придет утро, и ты родишься во второй раз. А человек всегда рождается в крови и муках. Так что лежи спокойно.
Инга не отзывалась. Мамонт ощупью нашел ее лицо, послушал дыхание – спутница уже спала.
Он не обманывал, когда говорил о чудодейственности не просто биологического тепла, а материнского, особого тепла, поскольку добытый зверь оказался медведицей, и два вырезанных из чрева медвежонка вместе с маткой лежали сейчас в углу берлоги. Прежде чем угнездиться самому рядом с тушей, он взял их, вытащил наверх и забросил подальше в снег…
Во сне она стонала и плакала от боли – отходили обмороженные ноги.
Инга еще спала, и лицо ее смутно белело на черной шкуре.
