Сентябрь 1946 года, Львов — город пустых улиц и призрачных снов. Алексей Кравец, бывший капитан контрразведки Смерш, с трудом поднимается со своего железного нары. В двери плескается ветер, а надзиратель с кобурой на ремне стучит по порогу, словно гонец из другого времени. "Твои лучшие денечки уже прошли", — прокличет невеселая мысль, когда фигура охранника оканчивает свое плаванье....
Советская власть в подобных местах хронически не держится. На бумаге существует, но ею уже подтерлись… – Он смутился, искоса глянул на Алексея.
Заскрипела дверь, кто-то шмыгнул в хату, бросив под крыльцо пустое ведро. Два деда, похожих как две капли воды, сидели на завалинке, курили длинные цигарки из газетной бумаги и равнодушно провожали глазами автомобиль.
Савиных притормозил у дома, обнесенного символическим забором. Судя по вывеске, здесь располагалась колхозная контора."
"Зинченко спрыгнул с подножки, передернул затвор и зашагал по дорожке.
– Не разделяться! – предупредил Алексей. – Прикрываем друг друга, смотрим по сторонам.
Из хаты, ближайшей к конторе, долго никто не выходил. Потом из-за двери показался длинноносый мужичонка с рваным ухом. Он опирался на костыль, ковылял, закусив губу, всячески выпячивая свою ущербность, оделся явно в самое худшее, что имел.
Алексей раскрыл калитку, вошел внутрь. Рванулась собака, привязанная к будке, захлебнулась лаем. Псина была пожилая, больная. Порыва прогнать чужаков ей хватило на несколько мгновений. За мужчиной вышла дородная, сравнительно молодая женщина, что-то злобно прошипела ему в затылок, шмыгнула обратно.
– Ого, – пробормотал Газарян. – Не баба – перина. С такой и постель не нужна.
– Чего такой грустный, товарищ? – спросил Алексей.
Абориген смотрел на него как-то странно, моргал, сглатывал.
– Нас встретил, оттого и грустный, – проворчал Греков. – На рожу его посмотри, капитан. Это же явный пособник националистического подполья.
Мужчина стал с трудом выдавливать из себя русские слова. Мол, я очень рад видеть советских товарищей, но не понимаю, чем вызван визит. Я обычный семейный человек, стал инвалидом еще в сороковом, когда сосед, косящий траву, перепутал с ней мою ногу.
Алексей давно научился идентифицировать пособников бандеровцев. У них особенные взгляды, какими бы актерами они себя ни мнили. Это был обычный крестьянин, боящийся даже собственного отражения.
Он бормотал, что является законопослушным гражданином, никого не трогает, политикой не занимается. Может паспорт показать.
