Я даже ребеночка от него ждала, да не сложилось…
– А почему не сложилось, Наташ?
– Да ты знаешь, я тогда испугалась очень… Подумала – а вдруг он жену не бросит да на мне не женится! Что я тогда маме скажу? Ты же знаешь, как она к этому всему относилась… Ну и пошла, и аборт сделала, да…
– И что? Ты не считаешь это ошибкой, Наташ? Сейчас бы сколько лет твоему ребенку было?
– Да двадцать уже… Может, и у меня бы внук уже был… Но чего теперь говорить об этом? Тогда я просто не могла по-другому поступить. Никто никогда не знает, в чем его самая большая ошибка, Кать.
– Вот именно, Наташ. Никто не знает. Зато сама ты про свои ошибки все знаешь. А я – про свои… И я никогда не соглашусь с тем, что моего внука можно назвать ошибкой! И никому этого не позволю… Слышишь меня, Наташ?
– Да слышу, слышу, не глухая… Ладно, все, закроем тему. Наговорились досыта. Пойду я, не буду больше тебе надоедать… А относительно звонка этому папаше Ларионову ты все же подумай! Никому плохо не будет от знания, что где-то внучок растет, родненькая кровиночка! Может, наоборот, для родителей Ларионовых это благой вестью будет, ты же не знаешь…
– Я подумаю, Наташ. Обязательно подумаю. Обещаю тебе.
Наташа ушла, а Катя и впрямь задумалась. Но не над сообщением «благой вести», а о себе. Прошла в спальню, встала перед большим зеркалом, осмотрела себя критически…
А ведь и впрямь – обабилась страшно. И Митя наверняка тоже так думает. Она ж для него теперь не кто-нибудь, а бабушка, как ни крути…
А с бабушкой разве станешь заигрывать, руку к затылку протягивать да тянуть голову назад за волосы?
Нет, не станешь. Потому что жене-бабушке можно только долг отдавать. Долг заботы, долг уважения. И того с нее хватит, с бабушки…
После разговора с Наташей Катя невольно начала приглядываться к Мите. Убеждала себя, что нехорошо это, совсем уж по-бабски, но ничего с собой поделать не могла! И к телефонным разговорам его прислушивалась, и к рубашке принюхивалась, прежде чем сунуть ее в стиральную машину…
От рубашки пахло духами. Хорошими, французскими. Довольно стойкий аромат, и даже после стирки не выветривается. Или это ей просто казалось со страху? Сама ведь недавно Лёльке эти постулаты преподносила – мол, кто боится, того и пугают… Вернее, он сам себя пугает и не замечает этого.
