Валерий держит Ирину в своих объятиях, затягиваясь тлеющими сигаретами. Медленный дым поднимается к потолку, заставляя их молчать и замедлять каждое движение, как будто время приостановилось. Ирина чувствует не только его страсть, но и его нерешительность перед новыми днями после сексуальных моментов....
Это мужчина, который варил ей овсянку, а потом отвез на такси в суд… Ну да, как можно быть такой дурой? Если бы он хотел не пустить ее в суд, то спокойно мог завершить начатое дело. Подсыпал бы снотворного, и все. Да просто дал бы таблетку «от головы», и готово дело."
"Почувствовав озноб то ли из-за холодного полотенца на голове, то ли от волнения, Наташа вернулась в кровать и закуталась в одеяло. Вот жизнь у нее пошла – с одной лежанки на другую, как Обломов. Ужас и позор!
Нет, если бы Глущенко был злодей, он ни за что не трепался бы на работе о ее травме, тем более что она просила этого не делать.
Альберт Владимирович потом звонил сам, странным для себя истеричным тоном звал ее ночевать в клинику. «А вдруг у тебя двухмоментный разрыв селезенки?»
«Спасибо, Альберт Владимирович, хорошая сказка на ночь», – засмеялась тогда Наташа и ехать в клинику категорически отказалась.
Перспектива провести ночь с унылой и пришибленной женщиной показалась Наташе ужасной, и она соврала, что у нее Надежда Георгиевна осталась.
Про суд Альберт Владимирович не упоминал.
Нет, никакой он не маньяк, просто очень грустно, что он не хочет быть с ней вместе, вот и выдумывается какая-то несусветная дикость.
Защитная реакция, чтобы не грустить и не предаваться отчаянию. Оно еще притаилось впереди, где-то за поворотом, и нападет в самый неожиданный момент, когда Наташа поправится и вернется в клинику, и Глущенко пройдет мимо по широкому коридору со сводчатым потолком, и не остановится, только уронит равнодушное «здравия желаю», как будто между ними никогда ничего не было.
Неожиданно получив каникулы, Надежда Георгиевна растерялась. Долг требовал, чтобы она вернулась в школу, но все ее существо этому противилось. Там Грайворонский, а к встрече с ним Надежда Георгиевна пока не была готова.
Так не хотелось его видеть, что бедная директриса убедила себя, что ничего нет хуже двоевластия.
