Но у меня мелькнула совсем другая мысль. Отец Тео сказал, что видел, как сын вошел в дом, а вскоре вышел. Значит, он мог видеть и как моя сестра отправлялась на утреннюю пробежку. Конечно, вряд ли Теодор лично причастен к ее кончине. Но если он узнал, что Каро делится информацией о махинациях его семьи с каким-то журналистом, то кто знает, на что он мог пойти?
– Это необязательно был Тео, – возразила я. – Когда она умерла, при ней не было мобильного. Что если кто-то другой заглянул в него, проверил последние вызовы, прочитал сообщения и понял, что она встречалась с тобой?
– Никто ничего не знал, – возразил Бен, вставая и беря со стола книгу.
– Любой, у кого был доступ к ее телефону, мог знать.
– Кэролайн звонила мне с одноразовых телефонов, – возразил Бен. – Она понимала, что делает.
Он развернулся и зашагал прочь, прежде чем я успела хотя бы открыть рот. Моя законопослушная, благонамеренная сестренка пользовалась одноразовыми телефонами? Да как она узнала, где их берут?
На покинутый Беном стул отважно взлетел голубь.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила я его. – Я совсем запуталась.
Отель Трэкстонов в Берлине стоял на Музейном острове, небольшом клочке суши посреди реки Шпрее. До Бранденбургских ворот от него примерно такое же расстояние, как от ворот до Колонны Победы в Тиргартене, только остров находится к востоку от ворот, а Колонна – к западу. Вот почему на пути к отелю я невольно совершил пешую экскурсию по величественной Унтер-ден-Линден, где полюбовался неоклассическим зданием оперного театра и внушительной громадой университета Гумбольдта. Правда, это не входило в мой первичный план посещать лишь те места, где я бывал студентом, – в те времена к оперному театру и к университету меня никто не заманил бы. Но, стоя перед домом, где когда-то снимал квартиру, я все сильнее укреплялся в мысли, что в ту страшную ночь там был кто-то третий. Вряд ли Джульетта; я точно помню, что увидел ее, лишь когда меня втащили в самолет, чтобы везти в клинику. Причем втащила тоже не Джульетта – она уже сидела в салоне, – а я помнил лицо того, кто усаживал меня в кресло и пристегивал ремнем. Это был не Клаус, его я узнал бы сразу по копне белых волос и изрядному пивному животу. Нет, того человека я видел единственный раз в жизни – там и тогда.
На такси я подъехал к Люстгартену – название, которое всегда очень смешило меня в юности, хотя переводится оно просто – «Сад удовольствий», – что напротив собора.
