В своей особенном свете, эта книга как будто отражает вечные противоречия между разумом и инстинктом — особенно остро чувствуется в ночное время суток. Смешанная природа главного героя не только делает его уникальным, но и постоянно создает внутренние конфликты, как в полнолуние....
А тебе зачем?
— Да так, просто подумала: «А нет ли случайно у Ирки четырехметровой стремянки?» — Я уклонилась от ответа. — Ты никуда не собираешься? Побудь дома еще с полчасика, пожалуйста, я к тебе сейчас приеду!
Вернув трубку сотового на ее законное место, я покинула балкон, забрала с рабочего стола свою сумку, попрощалась с коллегами и поспешила на трамвайную остановку. Было начало пятого, и я полагала, что успею с помощью Иркиной стремянки забраться в дом на Школьной, быстренько там оглядеться и вернуться к себе еще до прихода с работы мужа.
Однако уже в пути я сообразила, что не учла одно важное обстоятельство, а именно то, что в данное время года световой день заканчивается уже после двадцати часов. Стало быть, запланированное мной на сегодняшний вечер незаконное вторжение в дом покойной гражданки Титоренко придется перенести на более позднее время. Не полезу же я в чужой дом при свете дня! Не хочется, чтобы кто-нибудь из бдительных соседей принял меня за грабителя и вызвал милицию.
Поэтому я внесла в первоначальный план действий некоторые коррективы и сделала определенные приготовления.
— Держи, это тебе! — сказала я Ирке, протянув ей первый из тех свертков, которые принесла с собой.
— Это что такое? — удивилась подруга, развернув цветную бумагу.
Под шуршащей розовой фольгой обнаружился стеклянный сосуд, начиненный сиреневыми гранулами, в которых помещался крупный глянцевый желудь — проросший, с задорно торчащим красно-зеленым побегом.
— Это декоративная композиция, которую по моей просьбе наскоро соорудили флористы фирменного магазина «Любоцвет», — ответила я, забирая фужер у оторопевшей Ирки.
Пальцем я аккуратно умяла в рюмке влажные сиреневые бусины, которые немного растряслись, пока я несла композицию, поставила фаршированную одиноким желудем емкость на середину кухонного стола и отступила на шаг, любуясь оригинальным произведением флористов.
— А зачем мне этот проросток? — спросила Ирка.
— Это символ! — поправила ее я.
— Символ чего? Я не понимаю! — Подруга заметно напряглась. — Уж не намекаешь ли ты на то, что я дуб? То есть тупая, как пень?
— В философии даосизма это называется «неотесанное бревно», — сообщила я ей. — И ничего обидного в этом нет, потому что бревно — это вещь, прекрасная в своей первозданной простоте. Впрочем, это так, к слову пришлось.
