В зеркальном отражении жизни, где каждое слово и действие кажется знакомым, но неожиданным. Здесь как керосин в чай — классика на новый лад, аскетизм среди изысков. Мы знакомимся с Елизаветой Григорьевной, маркизой незаметной и прекрасной, в доме, где каждая тарелка и каждый разговор переплетаются как в кружевных шляпах XVIII века....
Любовь всегда побеждает…
– Чихала я на твою любовь! Святоша чокнутая!
– Вон! Вон из нашего дома! – рявкнул отец. – И не показывайся мне на глаза, пока не прекратишь беситься. Все перед ней на пузе пляшут, задаривают, задабривают. А она – чихала! Прочихаешься, сообщи. А до того – видеть тебя не желаю. Убирайся!"
"Папа выгонял ее, а слез почему-то не было. Наваливалось удивление, такое громадное, что не вмещало ни обиды, ни горечи, ни разочарования.
– Дорогой, так нельзя, – тихо сказала Виола.
– Можно! – отрезал папа.
– Ты меня больше не любишь? – пробормотала Даша.
– Папа очень тебя… – поспешно встряла Виола.
– Заткнись! – бросила ей Дарья.
– Я тебя люблю больше жизни, – четко и раздельно ответил папа. – Но я тебе не позволю превращать собственную, мою, мамину, Виолину, дедушек и бабушек жизни в войну характеров. Хватит мотать всем нервы! Принцесса на горошине! Ты уже не на горошине! Ты горы камней навалила, не разберешь. Кому мстишь? С кем сражаешься? Отвечай!
– Ты прекрасно знаешь, за что я сражаюсь.
– Поэтому – вон! Уходи!
– Отличненько! Я, конечно, уйду. А потом – повешусь, или отравлюсь, или из окна выпрыгну. Записку писать не буду, ведь ясно, кого винить в моей смерти.
– Царица небесная! – ахнула Виола.
Папа дернулся, точно его стукнуло током. Побледнел, ноздри затрепетали, брови взлетели, глаза как пламенем осветились. Таким его Даша никогда не видела.
С большим, видимым трудом папа взял себя в руки:
– Самоубийство – высшая степень эгоизма. Мне тошно сознавать, что вырастил подлую эгоистку.
– Почему? Я тебя избавлю от себя, живи и радуйся.
– Нет, Дарья! Вслед за твоим кончится существование бабушек и дедушек, мамино, мое… Перенести никто не сможет. Поэтому, прежде чем сигать из окна, сделай для нас последнее доброе дело – закажи места на кладбище. Большая семейная могила… Ты этого хочешь? Вперед! Спасибо, доченька!
Он развернулся и вышел из комнаты.
У Даши шумело в голове, и слова Виолы, которая что-то миротворческое моросила, не доходили.
Дарья сползла с дивана, пошла на выход – все в тумане, опьянении, как в параллельной действительности.
Она не сразу заметила, что Виола неотступно тащится вслед, провожает. Заплатила за Дашу в автобусе, удержала за руку, когда Даша чуть не шагнула под колеса мчащегося автомобиля.
