В Адаптации Юлии Шолох начинается история из разума и бессилия, когда самолет мчится к краю глубокого обрыва. Страшные дрожь снарядят тебя в холодной инертности, где каждый звук кажется громом. Крики стюардессы зовут на спасение, но сама реальность не знает чуда — только жестокий прилив горя и одиночества....
Особенно пронизывающе это звучало в медленных и грустных, которые, наверняка о любви.
Время шло, за мной никто не приезжал. Я адаптантов понимаю, по такой погоде собаку на улицу не выгонишь, не то что потащишься за мало нужным членом команды к чёрту на кулички. От монотонных песен и плотного ужина накатывала сонная оторопь. Я то и дело проверяла коробок, торжественно врученный мне командой во время ужина, в котором сиротливо ютились три бруска иссиня-черного блестящего радия. Эх, надо было четыре просить!
От нечего делать я снова стала осматривать кисейцев.
Ты будешь жалеть. Ты будешь жалеть и никогда себе не простишь, - шептала она. И, в конце концов, я сдалась и стала внимательно к ней прислушиваться.
Мне нужно было узнать, кто он. Кто Парфен.
Спрашивать, естественно, бесполезно, всё равно не признаются. И что я могу сделать? Чисто теоретически?
Пытать их, пока кто-нибудь не сломается? Сомнительный вариант, я не люблю вида крови и думаю, мне не понравится хруст сломанных костей. Хотя… если начать с Алоя…
Нет, до такого скатываться не буду.
Слёзы мы проходили, угрозы, крики и мольбы тоже.
Нет, добровольно не признаются.
Значит, надо выяснить самой. На Земле, к примеру, можно было бы найти документы, удостоверяющие личность, вроде паспорта или прав. Но тут не вариант, в Союзе не используются бумажные носители, подтверждающие личности, а для просмотра закодированной в браслетах информации нужны такие полномочия, которые мне и не снились. Я ведь даже не гражданка."
"И вот ещё что вспомнилось.
Опять я не о том!
Если и так, всё равно подробностей сна я не помню.
