Автор
Кобель, словно настроенная машинка, бежал к мусорным бакам — непосредственно сквозь забор, перегруженный сеточкой, через двор, где детский садик выглядит как рай в череде обычных улиц. Сигизмунд (имя характера) отвернулся от этого оазиса и продолжил свой путь.
И почесал затылок.
— Нет, — холодно сказала аптекарша. И вернулась к беседе с бабой.
— А почему? — спросил Сигизмунд.
— Не завезли, — не поворачиваясь, процедила аптекарша.
— А чем вы, бля, тут думаете? — осведомился Сигизмунд.
Ему не ответили. Этот вопрос, собственно, и не требовал ответа. Сигизмунд вышел. Дверь за его спиной громко хлопнула — ага! пожлобились, не поставили беззвучную пружину!
Настроение немного поднялось. Проходя мимо витрины, он видел, что баба в мехах косится на него сквозь стекло.
В аптеке на Желябова ему предложили шампунь. Сигизмунд отказался. Такой фитюлькой можно разве что у кошки блошку извести. Да и то не у всякой, а у короткошерстной. Девкину же гриву только керосин, пожалуй, и возьмет. Да где его, родимого, найти! В хозтовары пойти, что ли?"
"В аптеке возле Аничкова моста тоже ничего путного не оказалось. Там в основном от кашля лечили. Каким–то немецким доктором. «HERR DOCTOR, ICH BRAUCHE…» А вот страждущая киска на рекламе была ничего.
Сигизмунд перешел Невский и двинулся по направлению к площади Восстания. Имелась там еще одна аптека, довольно дельная.
Перешел Владимирский…
И остановился.
«Сайгон».
Бывший «Сайгон», конечно.
А было время. Стояли хайрастые, обвешанные феньками, одетые в тряпье с чужого плеча. И пахло от них погано… «Обдолбанный Вася с обдолбанной Машей стоят у «Сайгона“, на кубик шабашат…»
Сигизмунд, надо отдать ему должное, в феньках и с хайром тут стену не подпирал.
Вспомнился вдруг Витя–колесо. Витю знали все. Сколько полтинников ему Сигизмунд напередавал — не счесть.
Полтинник! ПЯТЬДЕСЯТ КОПЕЕК! Смеху подобно!
В последний раз Витю Сигизмунд видел в трамвае. Было это году в девяностом. Скучен был. Несчастен.
Сигизмунд воспринимал закрытие «Сайгона» как некий знак.
И остепенились. И занялись делом. И он, Сигизмунд, тоже остепенился и занялся делом. Тараканов, блин, теперь морит.
В каком же году его закрыли? В восемьдесят седьмом. Точно, в восемьдесят седьмом. Вся жизнь с тех пор как будто прошла.
Паскуднее всего было в первый год, когда вместо «Сайгона» открыли «унитазник». Этого плевка в морду сайгоновские не простят никогда.
