В усадьбе уже замерла тишина. Барон распахнул ставни, оглядывая темно-сапфировые облака над усадебной крышей, а затем снял очки, протирая их носовым платком и снова повесив на нос свой гордый подбородок. Гнев в его глазах ярче дня, готовый прорваться сквозь груди, словно сам фонтан победной надежды....
Хотела вот в театр сходить, программку достала, а идти-то и не с кем.
– А здесь, у цирка что делаешь?
– Так я просто мимо шла, а тут смотрю, ты стоишь. Никак и впрямь в цирк собрался?
– Представляешь, да. Вспомнил детство, и так на зверушек поглядеть захотелось, аж слов нет!
Виолетта погрозила Звереву пальцем.
– Врешь ты все, Зверев! Наверняка ждешь тут какую-нибудь куколку малолетнюю. А ну признавайся!
Павел замахал руками, подступил к женщине, взял ее за локоток и заявил:
– Ничего подобного! – Он полез в карман.
Улыбка улетучилась с лица женщины."
"– Ну ты даешь, Пашка! Неужели и впрямь пойдешь на зверушек глядеть? – Тут глаза Виолетты игриво прищурились. – Я сейчас, кстати, на работу должна попасть, а вечер у меня свободный. Дома бутылочка шампанского где-то завалялась, насколько я помню. Так что забудь ты про свой цирк и подваливай ко мне часикам к восьми.
Сейчас Зверев особенно остро ощутил, как же он истосковался по женской ласке.
Павел Васильевич нахмурил брови.
«Начало представления в семь часов вечера, – подумал он. – Медведи будут в первой части. После антракта я смогу уйти и наведаться в гости к этой знойной чаровнице».
Зверев решил, что так тому и быть.
– Ну что ж, раз шампанское имеется, то ступай на свою работу, а к половине девятого жди меня, – произнес он.
Женщина разорвала свою программку, бросила ее в урну и сказала:
– Ну что ж, тогда до встречи, мой дорогой! – Виолетта удалилась, звонко цокая каблучками.
Оркестр громыхнул фанфарами, яркий свет ударил в глаза зрителей, и они взвыли от восторга. Шум стоял такой, что Зверев тут же коснулся пальцами висков. Резкая боль заставила его вспомнить о недавней стычке с Фимой Лафетом. Голову ломило, но ему порой приходилось терпеть и не такое.
Шпрехшталмейстер, упитанный брюнет в черном фраке и белой бабочке, вышел на арену, и все, включая оркестр, умолкли.
– Здравствуйте! Добрый вечер, дорогие друзья! – звонко прокричал этот человек, и раздались бурные аплодисменты.
Зверев сидел, вжавшись в жесткое кресло, обтянутое красным сукном, и чувствовал, как мурашки бегут у него по спине. Он вспомнил детский дом на Интернациональной, то самое цирковое представление, которое посетил в свои тринадцать лет. Тогда все было гораздо проще и скромнее, но Павел запомнил тот день навсегда.
