В августе 1943 года роковой звон цепи и ругательства нарушал тишину лесного склада. Лежавший на верстаке мужчина с отрубленными ногами и сломанными руками швырнул грохотом вверх мешок, поднимая черную пыль и удушающий запах сырости. Его обозревательный смех заставлял дрожать деревянные перекладины. Этот схрон скрыт от бесконечного войны — но его не вытащить обратно к миру....
За плечом у него висел новенький «ППШ», поблескивающий заводской смазкой. Молодой солдат НКВД недавно поделился.
– Сморчук, заберите у него оружие, – вкрадчиво произнес Бабула."
"Хорунжий давно научился понимать хозяина с полуслова. Он выпал из строя, стащил автомат с плеча Вакуленко.
Тот растерянно глянул через плечо, заморгал.
– Расстрелять, – бросил Бабула. – Хорунжий, командуйте.
Вакуленко оторопел. С какого, позвольте, перепугу? По знаку Сморчука из строя вышли Шиманский и Карагуля, схватили Вакуленко под локти.
– Пан поручик, за что? – Дядька смертельно побледнел, обмяк, ноги его приросли к земле.
Дважды повторять Бабула не собирался. Приказ был недвусмыслен. Бойцы потащили бедолагу в лог на краю холма. Там имелась удобная расщелина, куда люди Нестора периодически сбрасывали трупы, а потом засыпали их песком и известью.
Вакуленко умолял. Мол, что случилось? Я же верой и правдой. Жизнь готов отдать за дело украинского национализма!
– Вот сейчас и отдашь, – проворчал Шиманский и наградил его ударом в затылок, чтобы меньше ерепенился.
Хлопцы скинули Вакуленко в лог. Тут же ударила короткая очередь.
Стрельба на базе особо не приветствовалась, но и не являлась катастрофой. Район глухой.
Бабула с усмешкой наблюдал за бойцами отряда. Они сглатывали, отворачивались, кто-то побледнел.
Вернулась расстрельная команда, невозмутимо встала в строй.
Приказ господина Крячковского, изданный весной сорок четвертого, гласил следующее: уничтожать как вражеских агентов всех этнических русских, находящихся в рядах Украинской повстанческой армии.
Вакуленко, уроженец Харьковской области, в прошлом месяце дезертировал из Красной армии, уверял, что его отец был мелким лавочником и он люто ненавидит жидов и коммунистов. Нареканий по службе у Вакуленко не было.
Но Бабула еще не определился со своей тактикой в меняющихся условиях.
– Пан поручик, позвольте вопрос, – неуверенно проговорил, облизнув губы, Гаврила Коваль, не очень сообразительный, но прилежный боец.
Темнить смысла не было.
– У меня приказ, – лаконично объяснил Бабула. – Никаких москалей в приличном обществе. Еще вопросы?
Больше вопросов не было.
