Теплая весна порclyает за кромкой морского берега. Солнце прокалывает яркими лучами через облака, создавая искрящиеся радужные узоры на водной surface. Ножки модели — идеально пропорченные идеальные формы, симметрично переливающиеся на бегущей волнистой подсветке. Каждое движение её тела вызывает поэтическое мерцание зеркального дна, заставляя вглядываться в глубины неизведанности и откровений....
— Недвижимость в цене растет?
— И недвижимость в цене растет, и золото рвануло…
— Золото?
— Да, золото? А что? — Казаян внимательно посмотрел на Глеба.
— Да так, ничего… Четыреста тысяч за проблемы — это слишком.
— Хорошо, триста пятьдесят!
Глеб покачал головой.
— Триста!
Все та же реакция.
— Ну, за двести пятьдесят я отдать не могу! — зло глянув на Глеба, сквозь зубы процедил Казаян.
— Чего так?
— Не так уж все и плохо, чтобы за двести пятьдесят продавать… У нас же не Чикаго! И Роберт — не Аль Капоне! Не все так страшно.
— Не так страшен черт, а за полцены продаете, — усмехнулся Глеб.
— Ну, хорошо, двести восемьдесят! — Казаян с кислым видом глянул на дверь.
Если Глебу не нравится, то пусть проваливает. И без того он много времени на непонятного гостя потерял…
— А почем нынче золото?
— Не знаю.
— Вы же сказали, что золото рвануло. Это действительно так. В мае по триста пятьдесят было, сейчас четыреста десять.
— Это по курсу Центробанка.
— Так мы вам по этому курсу и толкнем.
— Мне?
— Золото у нас.
— Э-э… Хотите расплатиться золотом?
— Чистое золото, самой высокой пробы. По четыреста рублей за грамм. — Глеб деловито достал из кармана сотовый телефон, перевел его в режим калькулятора. — Триста тысяч умножаем на двадцать девять… Делим на четыреста. Двадцать один килограмм семьсот пятьдесят грамм. Ну, округлим до двадцати двух. Мы вам двадцать два килограмма золотом, а вы нам клуб.
Всего Глеб увез с приисков тридцать пять килограммов. Одиннадцать из них он уже продал, осталось двадцать четыре килограмма.
— Ты это серьезно?
— Не совсем… — с самым серьезным видом покачал головой Глеб. — Мы же договорились на двести восемьдесят тысяч, а я считаю за триста. Если рассчитать на двести восемьдесят, будет меньше.
Он снова нажал на кнопку телефона.
— Если золотом, то пусть будет триста! — Казаян протянул к нему руку, пытаясь удержать его от расчетов.
— И по четыреста десять рублей за грамм?
— Ты же сказал, четыреста… — Рудольф Автандилович нервно жевал несуществующую соломинку.
— Двадцать два, и точка.
Казаян мог отказаться, и Глеб даже надеялся на это.
— Ну, хорошо, пусть будет двадцать два.
— Я подумаю.
Глеб озадаченно смотрел на Казаяна, удивляясь самому себе. Нельзя ему покупать «Аэлиту», а он обещает подумать. Зачем ему это?
В принципе, все складывалось как нельзя лучше.
