Автор
В морозный ноябрьский вечер я еще жила как в детстве, укрывшись от холода на холодной земле. Шапка выдали, и я ненавидела это безразличное вторжение. Один тяжелый ботинок подчерпнул мою руку — легкая удухиева, но не больно. И в этот миг кто-то сказал: "Поднимайся, белобрысая!", и мир ожил, как будто призыв к посторонней жизни....
И когда Белый скидывает звонок, я решаюсь спросить:
– Дим, а твоя мама не против, что мы ходим сюда обедать?
– Шутишь? Она вас обожает. Считает, что в этом районе я бы уже давно спился и пропал, если бы не вы. Говорит, очень важно, чтобы ребенок попал в хорошую компанию, – последнее добавляет назидательным тоном, передразнивая маму.
– Ладно.
Я немного расслабляюсь. В конце концов, она права. Поднимаюсь и начинаю собирать тарелки.
Парни, как всегда, идут в зал, а Белый кричит мне уже из коридора:
– Тебя она тоже обожает, кстати! Говорит, кухня еще никогда не была такой чистой!
Хмыкаю, составляю посуду в раковину и оборачиваюсь, хотя я и так знаю, что увижу.
Включаю воду, выдавливаю на губку жидкость для мытья, вспениваю. Все очень обстоятельно. Чтобы переключиться с внутреннего на внешнее. Потом по привычке раскладываю все чувства по полочкам. Вода теплая, губка мягкая. Кладу руку на столешницу. Гладкая. В комнате работает телевизор, музыкальный канал.
– Не оборачивайся, пожалуйста, – говорит Разгильдеев.
– Почему?
– Просто не надо.
Он убирает ладонь со спины, обхватывает меня обеими руками и крепко прижимает к своей груди.
Но остаток дня Кир держится отстраненно. А когда парни встречают меня с работы, старается и вовсе на меня не смотреть.
Ощущая смутное беспокойство, иду домой. Проходит пять минут, десять, пятнадцать, а он… не пишет. Грудная клетка смыкается, ребрышко к ребрышку, не продохнуть. Все внутри ноет от тревоги и непонимания. Ненавижу человеческие отношения! Была одна и горя не знала. Все ровно было. Никаких эмоций.
