В старом здании под окнами воришка наблюдает за необычными жителями дворового этажа — хозяин и его собака, которых она словно читает на коже бедер, сравнивая с шрифтом Брайля. Поверхность их тел покрылась корочками ран, готовыми стать рубцами.
Но инструмент был так прекрасен, а его назначение и рабочее состояние столь очевидны, что он покорял с первого взгляда.
Клэр расстегивает кожаный ремешок, который удерживает мех в сложенном виде, и аккордеон со вздохом раскрывается. Осторожно нажимая на клавиши, она разводит мех, и в квартиру просачивается хриплая нота.
— Ой, Энди, так забавно. Он совсем как живой. А звук такой, будто храпит!
Она сводит и разводит мехи, аккордеон фальшивит, но как-то по-доброму.
— Жаль, что мой храп не такой музыкальный.
Он доволен, что аккордеон ей нравится, и рад, что он все сделал как надо.
Клэр не может извлечь из него ничего узнаваемого, но ей, похоже, все равно.
— Да это же настоящий зверюга, Энди! — Она расхаживает по комнате, извлекая из аккордеона разные ноты, и смеется над своим неумением.
И когда она тянется к нему, чтобы поцеловать, аккордеон встает между ними, впиваясь ему в ребра. Это все равно что обнимать свою мать.
Она привыкла ждать. Изучая фотографию, она научилась искусно настраивать освещение, перенаправлять блики. Превращать одно время суток в другое. Когда она только начинала фотографировать здания, все было по-другому, потому что здания хотели, чтобы их заливал солнечный свет.
И вот теперь она снова ждет — пытается перечислить мельчайшие изменения, отличающие один день от другого. Поскольку ей больше не на что тратить свое время, она обналичивает его.
