Дуня с удовольствием наблюдала за красотой природы — расцветавшими плодами деревьями и манящими ароматами цветущими вишняками. Солнечные лучи проникали сквозь листву, создавая мерцающие отражения на вытоптанных полянах. Это был отдых после бурных дней уборки и ремонта. Она чувствовала себя хозяйкой этого особняка, где каждый жест – от внимательного приготовления чайчика до беседы со старыми знакомыми — звучал как приглашение к общению и теплу....
Пустые княжеские палаты навеяли что-то сказочное и никак не отпускали.
— Зачем?
Дуня чуть не ляпнула: «Чтобы спросить о Глафире»! Вовремя опомнилась и показала подбородком на сумку.
— Угостить её хотела.
Как только Евдокия сказала про угощение, сразу поняла, что лучше бы улыбалась и таинственно промолчала. Она уже приготовилась наплести что-нибудь про готовку, из-за которой сама искала Марфу, как Юрий Васильевич обиженно спросил:
— А меня что ж не угощаешь?
— Дык… — растерялась она и закрыла себе рот рукой, чтобы не ляпнуть чего ещё простонародного.
— Ещё как! — поддержал он её шутливый тон.
— Тогда не побрезгуй… — начала говорить традиционное Евдокия, доставая кульки, но её прервали:
— Княже, там на Торговой площади какой-то старец воду мутит! Пророчит нам всем страшную погибель, потому что в Москве все во грехах погрязли.
— Какой старец? — опешил Юрий Васильевич. — Что за чушь? Какие грехи?
— Старец из святой обители, что в скрытом ото всех нечестивых граде находится.
— Ты что такое говоришь? — князь с изумлением смотрел на возбуждённого гонца.
— Они там ещё людей режут, чтобы познать, каков человек внутри! — зло выкрикнул гонец, сверля князя непримиримым взглядом — и этот взгляд был страшнее его слов.
Юрий Васильевич схватил гонца за грудки. Дуня увидела, как на княжьей шее вздулись жилы.
— Божий старец правду глаголет! — заорал ему вослед гонец и неожиданно с ненавистью выпалил главные новости, да так, как будто обвинял своего князя : — Московские колдуны уморили нашего владыко! Люди плачут, к справедливости взывают!
Юрий Васильевич остановился, развернулся и медленно пошёл на гонца:
— Ты что несёшь?
— Правду! Нет больше нашего владыки Филиппа, — со слезами на глазах произнёс мужчина, прижимая шапку к груди.
Евдокия ахнула, закрыв ладошками рот. В голове у неё была только одна мысль: «Довёл себя Филипп своими веригами!» И словно в ответ ей прозвучало злобное:
— Весь народ поднялся, чтобы колдунью лютой смерти предали!
— Какую колдунью? — подозревая неладное, спросила Дуня.
— Ту, что втёрлась к нему в доверие и зелья подливала, — злобно прошипел гонец.
