Дуня с удовольствием наблюдала за красотой природы — расцветавшими плодами деревьями и манящими ароматами цветущими вишняками. Солнечные лучи проникали сквозь листву, создавая мерцающие отражения на вытоптанных полянах. Это был отдых после бурных дней уборки и ремонта. Она чувствовала себя хозяйкой этого особняка, где каждый жест – от внимательного приготовления чайчика до беседы со старыми знакомыми — звучал как приглашение к общению и теплу....
— Ты где была?
— Так я вот… — Евдокия показала сумку и не успела ничего объяснить, как мама велела:"
"— Идемте в малую трапезную! Угостим боярышню Елену и там подождем новостей.
Ближние Лыко-Оболенской засуетились, организовывая место для посиделок, а когда они оставили боярыню с боярышнями одних, то Милослава тихо произнесла:
— Страшные новости пришли из Москвы.
— Может, врут? — спросила Дуня. — От Ивана Васильевича не было гонца, а тут какой-то старик людей опаивает и мысли им гнусные внушает.
— Ты что-то знаешь?
— Только то, что этот старик следил за мной.
Еленка ахнула, поднося сжатую в кулак руку и кусая костяшки пальцев.
— Почему сразу не пожаловалась? — строго спросила Милослава.
— Деду сказала, а старик убил Силантия.
Боярыня побледнела.
— Дуняша, во что ты влезла?!
— Я не знаю, мама. Честное слово, не знаю!
— А если этот старик сейчас на тебя народ натравит? Ты слышала, что на площади творится?
Боярышня Лыко-Оболенская подскочила и ударив кулаком по столу, заявила:
— Я велю Гусеву и княжьим воям защищать Дуняшку! Они меня послушают! И сама встану!
Евдокия невольно улыбнулась, подумав, что в этом вся Оболенская.
— Гусев поставлен князем защищать Евдокию, — напомнила Еленке Милослава,и та, покраснев, сконфуженно присела обратно на скамью. Но Дуня нашла её руку, сжатую в кулак и обхватив своею, дружески сжала.
Какое-то время они сидели молча, отпивая морса и не притрагиваясь к угощениям. Потом в трапезной начали собираться остальные женки. Они тревожно переговаривались, гадая, чем закончится народное волнение.
Евдокия вспомнила, что хотела поспрашивать Марфу о Глафире и том человеке, что приезжал недавно к ней. На фоне того, какие события начали разворачиваться, это теперь казалось неважным. И все же боярышня поднялась, шепнула маме, что устала, а сама наклонилась к Даринке, чтобы велеть позвать Марфу, но увидела входящую в зал Глафиру. Та выглядела как обычно: надменно, холодно и отстраненно.
— Чего, боярышня? — поторопила Евдокию Даринка.
— Ничего… побудь с боярыней.
— Ага.
Войдя в свою светлицу, Дуня оглянулась на дверь, почти решившись вернуться в трапезную, чтобы направить свои силы на распутывание клубка, потянув за ниточку под названием Глафира, но поняла, что сейчас ей не до нее. Евдокию захватил воинственный порыв.
Она достала лук и натянула тетиву. Умом боярышня понимала, что если озлобленные люди ворвутся в княжий дом, то поздно будет отстреливаться, но сейчас умной быть не хотелось.
