Дуня с удовольствием наблюдала за красотой природы — расцветавшими плодами деревьями и манящими ароматами цветущими вишняками. Солнечные лучи проникали сквозь листву, создавая мерцающие отражения на вытоптанных полянах. Это был отдых после бурных дней уборки и ремонта. Она чувствовала себя хозяйкой этого особняка, где каждый жест – от внимательного приготовления чайчика до беседы со старыми знакомыми — звучал как приглашение к общению и теплу....
Она бежала по лестнице и слышала, как навстречу ей топоча поднимались воины. Она закричала:
— Я стреляла! Я! Не дайте князю испить!
Послышались голоса, кто-то побежал обратно, а Евдокию встретили двое княжьих воев.
— Я… тупой стрелой, чтобы остановить, — не останавливаясь, пояснила она и поторопила воев.
Обескураженные, они спустились вместе с нею и уже во дворе Дуня увидела, что народ подался вперёд.
«Хлеба и зрелищ», — мелькнула мысль у неё в голове.
Глафира была бледна, но стояла с гордо поднятой головой, а в руках продолжала держать корец.
Краем глаза Евдокия углядела свою стрелу. Та лежала на дорожке и даже не сумела толком воткнуться в снег. Все уже видели, что стрела тупая, а сила её полета была такова, что никого даже не ранила бы. Не потому, что боярышня за прошедшие годы не научилась стрелять, а просто из того положения, что у неё было, ни один опытный лучник даже не стал бы пытаться стрелять.
— Боярышня Евдокия? — удивился князь, увидев, как она спешит, а рядом с нею держатся его воины. Но что ещё больше удивило князя, так это что двое воев встали подле Глафиры.
— Княже, не пей! — выкрикнула Евдокия. — У меня есть основания считать, что эта жёнка хочет тебя отравить.
— Глафира? Отравить? — Юрий Васильевич покачал головой. — Ты ошибаешься, Евдокия, — почти ласково произнёс он.
— Возможно, но прошу тебя, не рискуй, — взмолилась Дуня.
Уголки его губ чуть дрогнули, народ зашушукался, а вои беспомощно переглядывались.
— Хорошо, не буду пить, — согласился князь, — но Глафира не отравительница. Кто угодно, только не она, — уверенно закончил он и с сожалением сказал Глафире: — Ты не серчай на боярышню. Я знаю, что ты не злоумышляешь, но сейчас не место разбираться.
Евдокия видела, как Глафира с трудом поклонилась и развернулась. Тело ей едва подчинялось. От страха или из-за несправедливого обвинения на глазах у всех людей, Дуня не знала. Она не была уверена в своих подозрениях и ужасно боялась ошибиться, но цена была такова, что надо было действовать.
— Княже, чтобы потом не пошли дурные слухи, пусть Глафира изопьёт из корца, — предложила она и её тело тоже стало каменным. Если в корце нет отравы, то народ прозовёт её клеветницей, а если Глафира подаст жалобу, то будет наказание. Князь тоже это понял и показал воинам глазами, чтобы развели Глафиру и Евдокию.
Милослава не осталась в стороне и ринулась к дочери.
