Дуня с удовольствием наблюдала за красотой природы — расцветавшими плодами деревьями и манящими ароматами цветущими вишняками. Солнечные лучи проникали сквозь листву, создавая мерцающие отражения на вытоптанных полянах. Это был отдых после бурных дней уборки и ремонта. Она чувствовала себя хозяйкой этого особняка, где каждый жест – от внимательного приготовления чайчика до беседы со старыми знакомыми — звучал как приглашение к общению и теплу....
— Князь умеет держать лицо при любых обстоятельствах, и мы на нем наблюдали только отголоски воздействия отравы, а Тихону незачем скрывать радость, — пояснила Евдокия и дед согласился с нею.
— Надо бы Ивану Васильевичу отписать о том, что мы здесь выяснили.
— Деда, мы ничего ещё не выяснили! — сердито бросила Дуня, чувствуя беспомощность.
— А это с какой стороны посмотреть. Мне про владыку Филиппа ещё не успели отписать, а тут уже народ все знает и бунтует. Неспроста.
Евдокия вынуждена была кивнуть.
— Надо всех хватать, — решил Еремей, но под скептическим взглядом внучки тяжко вздохнул : — Вот я и говорю, что хотя бы о том, что выяснили отписать в Москву, пока чего хуже не случилось.
Дуня подумала: «Куда уж хуже? Владыку отравили, все его начинания теперь очернят, а бывшего владыку Феодосия под шумок заморят»
В этот момент раздался звон колоколов, и боярин выругался.
— Неужто опоздали? — в сердцах воскликнул он.
Еремей бросился к выходу, но во дворе было все так же тихо. Снежок укрыл собою все следы и казалось, что двор необитаем.
— Деда, не ходи туда, — попросил Дуня. — Здесь и так никого не осталось. Воины отравлены…
— Ты бы полечила их.
— Как? Предлагаешь мне в гридницу идти? Да и нет у меня на всех снадобий.
Еремей с удивлением уставился на внучку :
— На тебя непохоже, — с подозрением смотря на неё, заворчал он.
— Деда, настоящие яды дорого стоят, так что воинам либо слабительное подсыпали, либо скисшую еду дали, а от этого не умирают. Помучаются и отойдут.
— Как отойдут? — обалдело переспросил боярин и начал креститься.
— Деда! — воскликнула Евдокия. — Ну что за мысли?! Придут в себя, а кто не оклемается, тому я помогу.
Боярин похлопал её по плечу и подал знак своим холопам, чтобы выходили.
— Дедуль, останься! — жалобно попросила боярышня.
— Гришка у входа на женскую половину сторожит. Он там намертво встанет, а мне надо идти, Дуняша. Я боярин, и коль в колокол звонят, то негоже мне тут сидеть.
Евдокия смотрела, как деда подсаживают на коня, как он проверяет оружие, подает знак Гришке быть начеку, и выезжает.
— Кажись, возвращаются, — встрепенулся брат Дуни — и все прилипли к открытым продухам. — Вон князь, живой и здоровый!
Из дома высыпала челядь, и Юрий Васильевич въезжал в заполненный людьми двор.
