В темном и сырном борту лодки, где воды течёт как кровь или молоко, я открывает глаза. Солнце уже неспешно поднимается над волнами, словно проклятый жезл гонит нас вперёд. Восьмой час утра или девятого - всё ещё неясно. Я попробую сломать сухожилия, проверить, какова степень моего брани от воды и природы....
Мишель де Велькур, Анри де Халле и арбалетчики расправляется с другими англичанами. Лишь человек пять лучников успевают доскакать до рыцарей, которые собрались было отбить нашу атаку, но увидели второй отряд, намного больший, который выехал из-за Пон-валена, и начали спешиваться.
Мои бойцы, действуя согласно инструкции, полученной перед боем, растянулись в цепь метрах в пятидесяти от англичан и начали обстреливать их из арбалетов. Тетивы натирают воском, чтобы не отсыревали, но все равно пенька пропитывается влагой и растягивается, теряет упругость.
Английские рыцари спешились и построились. Копейщики встали за ними. Лошадей расположили сзади, чтобы прикрывали от наших арбалетных болтов. Сделали все это быстро, до того, как на них налетели построенные в два клина, французские, конные латники с длинными копьями.
Это уже было не сражение, а избиение толпы трусов. Так проходит большинство битв. Одна сторона не выдерживает удар и превращается в убойный скот.
Я догоняю рыцаря, который успел сесть на лошадь. Темно-гнедой жеребец резво набирает ход. Я догоняю его и колю коня пикой в левую ягодицу. Почему-то вспоминаю, что стимулом ромеи называли металлический прут, конец которого раскаливали до бела и прикладывали к ягодице лошади, выступающей на скачках, чтобы быстрее неслась к финишу.
