В темном и сырном борту лодки, где воды течёт как кровь или молоко, я открывает глаза. Солнце уже неспешно поднимается над волнами, словно проклятый жезл гонит нас вперёд. Восьмой час утра или девятого - всё ещё неясно. Я попробую сломать сухожилия, проверить, какова степень моего брани от воды и природы....
Ловлю себя на мысли, что становлюсь совсем уже западноевропейцем, даже женюсь по расчету. Впрочем, Серафина мне нравится. Не будь у меня столько жизней за плечами, наверное, влюбился бы в нее.
— Подойди, — подзываю ее.
Серафина становится на нижнюю ступеньку. Теперь голова ее немного выше моей. Я начинаю расстегивать маленькие выпуклые золотые пуговки на ее одежде. Петельки узкие, нерасхоженные, пуговицы проходят туго. Серафина возится с другими. Это помогает ей справиться с напряжением. В отличие от меня, старого, бывалого циника, для нее все внове, романтично и немного страшно.
Серафина глубоко вздыхает и задерживает дыхание. Я слышу, как часто бьется ее сердце под моей рукой.
— Разувайся и ложись, — говорю я, встаю, отхожу к сундуку и начинаю раздеваться сам.
Слышу, как за моей спиной Серафина сбрасывает на пол кожаные башмачки, вышитые красными нитками в виде мелких крестиков, стягивает с себя рубашку и прячет под подушку. Может быть, третья подушка для хранения под ней рубашек?! Я свою оставляю на сундуке.
Задуваю свечи. Фитили еще тлеют какое-то время, источая медовый аромат и напоминая дракона с тремя одноглазыми головами. Теперь огонек масляного светильника кажется выше и ярче. Серафина неотрывно смотрит на него, хотя, как догадываюсь, с большим интересом она бы посмотрела на голое тело мужа. Но девушке положено быть стыдливой. Льняная простыня холодит мое тело, придавая ему бодрости. Еще больше бодрит теплое и напряженное тело жены. Когда я кладу ладонь на ее гладкий живот, Серафина напрягается сильнее.
— Не бойся, — произношу я. — Всё будет не так, как ты думаешь.
Я не обманываю. Всё будет низменнее, природнее, а потому острее и ярче.
