В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
– Выпивший, – кивнул Красногорский, – но опьянеть не получается. Так пустишь?
– С какой целью? – уточнила Арина.
– Мне надо задать тебе очень важные вопросы, – пояснил тот.
– А до завтра эти вопросы могут подождать? – Она не торопилась его впускать.
– Нет, – самым убежденным тоном отрезал Красногорский. – Мне надо спросить тебя прямо сейчас.
– Ну, проходи, раз не подождет, – отступая в сторону, пригласила она его в дом.
Он вошел, а Арина, понаблюдав за его движениями, поняла, что на самом деле он не так и пьян, как можно было бы предположить по ядреному «выхлопу».
– Чай будешь? – спросила она, когда Артем уселся на диван, стоявший у окна их большой уютной кухни.
– Давай чай.
Она поставила перед ним кружку, села рядом, подождала, пока он сделает несколько осторожных глотков, и только тогда спросила:
– И что за срочные вопросы ты хотел мне задать?
А у него вдруг вырвалось то, о чем он вовсе не собирался говорить:
– Я по тебе соскучился, – и уж совсем себя выдавая, добавил: – Очень сильно.
Она помолчала, глядя в его янтарно-зеленые глаза, и ответила:
– Я тоже по тебе сильно соскучилась.
– У меня друг умер, – сообщил Красногорский.
– Соболезную, мне бабушка сказала, что у вас произошла такая трагедия, – искренне посочувствовала она ему.
– Это не трагедия. Это полный бред, понимаешь?
И его прорвало. Вся его боль, все его негодование из-за нелепости смерти, все его претензии миру вылились в неосознанный крик о помощи:
– Такая дикая, чудовищная несправедливость! Это какое-то безумие.
– Ну все, все! – Арина прижала его голову к груди.
Уловив своим любящим чутким сердцем, что он тонет и задыхается в душевной боли, как еще совсем недавно тонула и захлебывалась она, Арина успокаивала его, поддерживая, все прижимала и гладила по голове.
– Понимаешь, Аринка, – шептал он, – дикость несусветная какая-то. Так просто, так легко, в одну секунду, и нет человека.
Наверное, он даже плакал, но этого не понимали ни он, ни она.
