Автор
В унынии Кошев бродит по заснеженному дворянскому особняку в поисках пропавших вещей: чемоданов и своей надежды на будущее, затерявшейся под слоем снега. Вокруг него пустует и непроблекшая атмосфера расточения, когда нищий кошевой видит чужие сокровища — как собственную судьбу....
— Посмотрим, каково вам будет в роли учителя и что вы будете делать с проказниками, у меня порка не предусмотрена.
— Справлюсь, — пообещал Кропоткин. — У нас в корпусе почти нет телесных наказаний, но тогда высекли двух пажей, которые попросили у Ганца закурить, а он на них пожаловался.
— И как вы его выперли? — спросил Саша.
— Во время урока стали барабанить по столам линейками и кричать: «Ганц, пошел вон!»
— Понятно, — усмехнулся Саша, — демонстрации протеста. Вы организовали?
— Это было общее решение, — скромно возразил гость.
— О! — хмыкнул Саша. — Похоже у нас много общего, можно обмениваться тюремным опытом.
— Я знаю про гауптвахту, — сказал Кропоткин. — Это ведь за переписку с Герценом?
И покосился на Гогеля.
Григорий Фёдорович вздохнул.
— Переписка с Герценом, пение вольных песенок, чтение Радищева и подсовывание оного Радищева цесаревичу. А также подсовывание ему Рабле. В оригинале. На старофранцузском.
Кропоткин посмотрел с уважением.
— А также за список одной ранней, малоизвестной и не очень приличной поэмы Пушкина, который делал не я, и, конечно, наброски к проекту конституции.
— Я даже не обо всём знал, — вздохнул Гогель.
— И наконец за революционный французский уголовный кодекс Лепелетье и труды Карла Маркса, которые мне выслал добрый Герцен, — продолжил Саша. — Я тогда даже не понял, насколько Александр Иванович пересилил себя, чтобы позаботиться о моём просвещении. Он, оказывается, Маркса терпеть не может.
— Александр Александрович! — не выдержал Гогель. — Вы бы могли не перечислять вот это всё!
— Я до сих пор не вижу в этом вины, — сказал Саша. — Мне папа и порадикальнее Маркса вещи давал читать. Собственноручно! Думаю, виноват не Маркс, а тот факт, что это было послание Герцена.
— А что за радикальные вещи? — не выдержал Кропоткин."
"— Например, покаянное письмо Михаила Александровича Бакунина, адресованное моему деду, — сказал Саша. — Но я не буду его пересказывать. Это ещё хуже Пестеля.
— Кстати, моё имя стерли с красной доски после карцера, — заметил Кропоткин.
— То есть из списка лучших учеников?
— Да. Но я не особенно огорчился.
— И вы ещё сомневаетесь в истинности моих пророчеств? — усмехнулся Саша. — Кстати, Желтухину делает честь то, что он об этом не вспомнил. Как там условия в карцере Пажеского корпуса?
— Карцер — это совершенно тёмная комната, и на день дают кусок чёрного хлеба и кружку воды, — сказал Кропоткин, — и так все десять дней.
