Ученый Николай Маханов в дорогом костюме и усталой рубашке вышел из вокзала. Прохладный тамбур кажется спасением после густого трубы, где плачет ребенок без его помощи. Он берет с собой небольшой чемодан — наскоро собранную копилку знаний и надежд, направляясь в неизвестность....
– Хорошие места, – проговорил Николай Иванович.
– Чегой-то? – обернулся дед Фомич.
– Места, говорю, у нас хорошие.
– А… Это да-а.
– Сейчас тут рыбу-то ловят?
– Твой друг Семен Коробов, бывает, приезжает. Пехом-то далековато, да и нужды особой нет, рыбы в реке и у деревни полно.
Дальше пошел лес.
– Дед Фомич, – позвал Маханов.
– Айя?
– Охотничий домик цел?
– А куда ж он денется, цел! Туда мужики наведываются, когда на кабана или лося ходят.
– Расскажи, как умер отец.
Николай Фомич выдохнул:
– Не могу сказать – умер и умер.
– Рылов значит все по снабжению?
– Да.
– Отец писал, сына его вроде репрессировали.
– Так это давно. В тридцать восьмом. Он у него тоже в снабжении работал на базе овощной. На воровстве и попался. Так что тут заслуженное наказание.
Как ни билась советская власть с религией, искоренить ее в деревнях и селах не получалось. Впрочем, и в городе тоже. Только там привязанность к вере скрывалась. А в душу не залезешь.
Выехали к большому оврагу. Это уже в версте от деревни. Сюда пацанами зимой ходили, в глубине родник незамерзающий был. Оттуда воду ведрами брали, поливали склон, делали горки, на фанере или картонке, что от сельмага умыкали, катались.
