Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
«Только бы успеть! Успеть бы…»
Глава 22
Потеплело, и мокрый снег сменил сперва легкий, потом плотный молочный туман, и наконец так затянуло, что и мощные фары разгоняли его лишь на пару метров вперед. Яковлев вел машину умело, бережно, неторопливо, как по учебнику, хотя было очевидно, что следует он по знакомому, изученному маршруту.
Лишь однажды отвлекся от дороги, когда, отъехав на некоторое расстояние, вынул наручники и пристегнул руку Кузнецова к своей. И лишь после поприветствовал:
— Здравствуй, Максим.
— Здравствуйте, товарищ Яковлев.
Яковлев хохотнул, как простой смертный:
— Что ты! Твою душонку-то и в ад не примут. Но вообще ты прав, покончить с тобой я намерен твердо.
— И каким же образом?
— Да просто все, — охотно пояснил тот, — тут озеро, поставлю по-над берегом и пристрелю.
Кузнецов усмехнулся:
— А работать с кем будете?
И снова хохотнул Яковлев:
— Ты свое отработал. Тебя, уголовника, из тюряги, из петли в тридцать девятом вынули под условием, что будешь попкой-дураком работать, на начальство стучать, а не зарабатывать.
— Ну и вы с меня немало поимели.
— А ты? Жену-то я тебе не обещал.
Кузнецов спросил прямо:
— Убил ее?
— Это тебя не касается, но да. И ее, и твоего выродка. Нагнал ее на полпути к тебе, повел в сторонку, объясниться. — Яковлев замолчал, объезжая выбоину.
— И что?
— И все. Чмокнул в родинку на шейке… помнишь ведь? Ну и две пули в живот."
"— Как же с телом? — глухо спросил Кузнецов, помолчав.
— На железку, под горку.
— На железку, под горку… — повторил эхом тот. — Ловко, хотя и грубо.
Помолчали. Кузнецов задумчиво начал снова, как будто самому себе:
— Жаль, жаль… могли бы еще поработать.
— Не могли бы, — оборвал Яковлев, — болтать она начала, и на военных, на седьмой увээр, на Константинера, на Павленко пошли жалобы. Распустились сами и подчиненных распустили.
— А вы-то без греха? — прищурился Кузнецов.
— Согласен, и сам запаниковал, — признал Яковлев, — начал сбережения из дома по кассам распихивать.
Кузнецов прервал доброжелательным советом:
— Простите, Владимир Викторович. Тут на газ поднадавите, горочка поднимается к переезду. Только не переборщите.
Яковлев переборщил, слишком сильно «наступил» на педаль.
