Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Когда машина остановилась, Президент очень быстро выхватил автомат из-за спины и начал стрелять сначала в лобовое стекло, а потом, быстро обегая машину, по дверям. Я запутался в ремне и не смог выстрелить ни разу.
Президент открывал двери, возле каждой сидел мертвый полицейский, и только один дышал, расчесывая себе грудь.
Я хотел в него выстрелить, но мой автомат не стрелял.
— Президент, у меня сломался автомат, — пожаловался я.
— Вставь другой рожок, у тебя кончились патроны, — сказал он и выстрелил сам раненому в скулу.
У трех полицейских мы нашли пистолеты. Один я взял себе, другой — Президент, а третий мы решили отдать Господу Видней.
Когда мы вернулись к больнице, там уже разожгли костер и готовили то, что нашли в подвале.
По коридору больницы ходил Господу Видней и мычал, растирая свой шрам на щеке.
Я дал ему пистолет и рассказал, что случилось на дороге, смолчав про свой ремень.
Мы поискали вдвоем, но таких врачей не было.
У костра на улице один из недоростков рассказывал про крупных змей, которые глотают противопехотные мины — они небольшие и круглые, как шарики из маниоковой муки. Такая змея, говорил недоросток, заползла как-то во двор, местный старик захотел убить ее мотыгой и взорвался.
"Все захохотали. Даже Господу Видней, который одну за другой глотал свои таблетки, сначала засмеялся, а потом закашлялся.
На следующий день мы вернулись к своей базе той же дорогой. Тот, что упал в обморок, так и лежал в траве, но теперь у него из ноздри в ноздрю ползали муравьи.
Недоростки принесли с собой несколько мешков лекарств и передали их майору, который заехал к нам вечером. Быть может, там были лекарства, нужные моей матери.
Так в течение месяца мы приходили еще в несколько селений, где всякий раз не оставляли никого живого, чтобы никто не пожаловался на нас.
Помню, одна женщина, учительница зверьков, просила дать ей жизнь, и мы предложили ей съесть ее собственные волосы. Она долго глотала их, ее рвало, потом опять глотала и задыхалась, но так и не справилась.
В другом селении мы освежевали застреленную Президентом дикую козу, и недоростки стали спорить — так ли всё у человека внутри, как у козы, или нет.
