Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Лишен!
Милаев шевельнул сильными пальцами, и лимонная косточка пролетела у меня над головой. Я сморгнул, а потом некоторое время ждал, что она упадет мне на голову откуда-то сверху.
Мы промолчали добрые три минуты.
— Хотя я не знаю, конечно, — сказал Милаев на три тона тише. — Я только предполагаю.
Широким жестом раскрыв полог, он крикнул проходившему мимо официанту:
— Рассчитайте нас за три чая и бутылку коньяка!
Официант подошел и поправил Милаева:
— Один чай и три по триста коньяка.
Африканского мяса я так и не поел.
Мы вышли на воздух.
Я подергал щекой, рукой, ногой, чтоб вернуть подвижность мышцам и, поискав глазами, нашел такси.
Кажется, пора прощаться."
"— Ну, так ты хорошо знаешь Шарова? — спросил Милаев уже совсем пьяным голосом, глядя мне спину.
— Нет, — сказал я.
— А зачем тебя пускают в лабораторию? — спросил он, когда я открывал левую заднюю дверь.
— Ты же и пускаешь, — ответил я.
Отчего-то я ни разу не задал Альке ни одного серьезного вопроса.
Даже не спрашивал, как прошло ее детство, с кем она дружила в школе, что-нибудь про ее парней в пределах уместного…
Какие-то вещи она неожиданно рассказывала сама, например: «…я с одним так попробовала, как будто сваи в меня забивали…», но это же не о том, о другом совсем.
А родители? У нее вообще есть родители? Что там за мама, которая печет?
В садик ходила она или нет? На какие оценки училась? В учителя физкультуры влюблялась? Нет, опять не про то.
Какой у нее любимый цвет? Запах, вкус?
Понятно, о чем я подумал, задавая последний вопрос.
Плюнул на все и стал думать только об этом.
Аля, возвышающаяся перед глазами как розовая статуя, держит себя ладонями под груди.
Аля у стены, ищет руками по стене, за что бы ей схватиться и удержаться, ноги в туфлях, туфли на каблуках, стоять неудобно при такой качке в семь баллов, и ноги подламываются то и дело, и перестук каблучков иногда: тук — ножки переставила, ток — поспешно переставила еще раз, тук… ток! Аля, головой, лбом в подушке, набычилась, упирается в подушку почти теменем, чтоб рот был открыт, чтоб было чем дышать, резким движением кладет ладони на свои ягодицы, рас-кры-ва-ясь…
Я всё не мог попасть ключом в замок, накручивая всё это в голове… попал, наконец, и понял, что дверь заперта изнутри.
— Алька, блядь… — выругался и вдавил звонок. Ни черта не слышно, звенит он там или не звенит. Вдавил еще раз. Вдавил. Вдавил. Мне надо быстрее. Я выгулял себя.
