Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
— А то тут никакого разговора не получится.
Мы уселись за ширмой, откуда трусов не было видно. Я подглядывал в щель, иногда вроде что-то мелькало такое, но потом выяснялось, что это бликует пустой поднос, когда официант прижимает его к груди.
— Закажешь чего-нибудь? — спросил Милаев.
Он-то сам себе уже всё заказал, и съел, и запил. Африканские губы его поблескивали, словно намазанные кремом.
— Чай, чай, чай, — сказал я.
— Три чая? — пошутил Милаев. Граммов триста выпил уже, судя по шутке.
Он себе попросил еще коньяка и лимон.
— Ну и что ты думаешь? — на ощупь вступил я в разговор."
"Мне чай принесли без лимона. Я взял дольку с блюдца у Милаева, побултыхал ею в своей чашке и вернул на место. Милаев безропотно съел ее, горячую, вместе с кожурой. Если б так сделала Алька, я б ее поцеловал в лимонный рот.
— Я не думаю, в мои обязанности это не входит, — сказал Милаев, скаля хорошие зубы. — У нас думает Шаров.
— Ты догадываешься, о чем он думает?
— А ты? — вопросом на вопрос ответил Милаев и налил себе еще коньяка.
Я пожал плечами, Милаев с лукавым недоверием смерил меня взглядом.
— Хорошо, я скажу, что думаю, — ответил он. — А потом ты скажешь, что думаешь о том, что я думаю.
Я приподнял чашку и качнул ею в воздухе в том смысле, что да, да, да, согласен — видите, как согласно качается мой чай, чай, чай.
То, что начал говорить Милаев, утвердило меня в опасениях, что мой собеседник навзничь пьян, хоть и сидит на стуле.
Он сказал, что Шаров понимает, сколь огромна его роль на путях Божьего промысла.
Едва ли, думая о Боге, он чувствует себя так же, как все мы, — слепцами, отыскивающими на ощупь грудь, грешниками, и не надеющимися на спасение, — о чем-то таком продолжил Милаев.
Услышав про грудь, я опять скосился в проем ширмы и даже смог рассмотреть блеснувшие трусы, которые располагались в воздухе так, словно негритянка ходила по сцене на руках.
Самое интересное пропущу тут с этим богословием.
Потом трусы начали быстро сползать, взлетели в воздух и вдруг пропали, словно их кто-то проглотил. Кажется, большой зверь зашел на сцену и съел танцовщицу.
— Нет, у Шарова, думаю, всё иначе, — сказал Милаев, и я с трудом вспомнил предыдущую фразу своего собеседника. — Он знает, что делает, и делает это потому, что ему — сказано.
Я осторожно потянулся к чашке, но едва Милаев начал свою следующую фразу, тут же вернул руку назад.
