В дубовой Балке под стук колес старых шоссе пронизывающий ветер кружил белесой пеленой. Голодные кони упрямо карабкались по снежным горам, словно черты и ведьмы танцевали вокруг них. Усталость их несказана, но они продолжают бежать через овраги, погружаясь в месиво пушистых сугробов....
— Привезёшь девчат домой — матери не показывай! Незачем ей знать про них. Видел, как она переживает за ясырь, который мы приводим отсюда? Когда вернусь весной, найду, куда их пристроить…
— Хорошо, — глухо ответил Чора.
— Ну, тогда трогай! Вся надежда на тебя… Утром я должен быть со своими воинами в посаде, чтобы и тень подозрения не коснулась меня. Все свалим на Гази-бея, а он в то время будет уже далеко… Поминай как звали!
8
Оттолкнув стражу, в комнату вбежали крайне взволнованные, раздражённые Ненко и Младен.
— Гетман, что это все означает?! — воскликнул Ненко, сверкая чёрными глазами. — Куда девались девушки? Где моя сестра?
— Я тоже хотел бы это знать, — словно не замечая тона, которым осмелился обратиться к нему молодой ага, ответил Юрась. — Мне вот только что доложили, что салтан Гази-бей, уезжая в Крым, опустошил ближайшие села, взяв ясырь… Я не допущу, чтобы союзники грабили и разоряли мой край! Я напишу великому визирю…
— Но кому-то ведь известно об этом! — вмешался Младен.
— Стража ничего не знает, — подал голос мурза Кучук и высокомерно посмотрел на распалённых турок. — После полуночи у ворот стояли мои люди, и никто из воинов не заметил ничего подозрительного.
— Нечистый дух, что ли, вынес их из посада, мурза? — вдруг дико закричал Юрась. — Ты первый обязан заботиться о безопасности города и всех нас!.
Он разошёлся не на шутку, метал громы и молнии. Побледнел. Изо рта брызгала слюна. Правая рука судорожно шарила на боку, где должна была быть сабля, но не находила её.
Никто ещё не видел Юрася таким взбудораженным и злобным. И главное, его возмущение и ярость казались вполне естественными и искренними.
Ненко переглянулся с Младеном. Глаза воеводы были полны безмерной тоски.
Мурза Кучук пытался оправдываться, но Юрась не хотел и слушать его. Мурзе не оставалось ничего другого, как отойти к окну и, сложив на груди руки, углубиться в свои мысли.
