Рассвет над мрачной долиной был особенно ярким и светлым, контраст которого подчеркивал тень бездны за пределами лагеря драконов. На востоке появился первые лучи солнца, освещая белую пыль на земле вокруг умирающего всадника и его поверженного дракона. Это был день новобранца — самый трагический для всей армии....
— А остальное я объясню со временем. Но прежде чем мы отправимся в наш форпост, я должен знать, что ты мне веришь.
Я взглянула на кинжал и услышала слова из отцовского письма так же отчетливо, как если бы он их произнес вслух. «Я знаю: когда придет время, ты сделаешь правильный выбор». Он предупредил меня единственным доступным способом — через книги.
— Да, — сказала я, возвращая кинжал. — Я тебе верю. Но это не значит, что я тебе доверяю.
— Оставь себе, — он тут же расслабился и вздохнул от облегчения.
Я убрала клинок в ножны на бедре.
— Отдаешь мне оружие после признания, что месяцами водил меня за нос, Риорсон?
— Конечно. У меня есть еще, и если летуны говорят правду и вэйнители направляются на север, он может тебе понадобится. Я не врал, когда говорил, что жить без тебя не могу, Вайоленс. — Он медленно отступал, скривив губы в печальной улыбке. — А беззащитные женщины меня не привлекают, не забыла?
Я еще не была готова шутить с ним.
— Просто летим в Альдибаин.
Он кивнул, и через несколько минут мы поднялись в воздух.
«Мы не врали тебе. Просто недоговаривали», — сказала Андарна, держась за Тэйрном, чтобы спрятаться от ветра.
«Это называется ложь через умолчание», — возразила я.
И такой сегодня хватало."
"«Она права, Серебристая. — Напряжение ощущалось и во всем теле Тэйрна, и в самом биении его крыльев. — Ты в полном праве злиться. — Он накренился, следуя вдоль горного кряжа у границы королевства. Ремни на седле впились мне в ноги. — Мы решили защитить тебя — без твоего согласия.
Его чувство вины перевесило мое смятение, остудило мой жаркий гнев, и я наконец начала думать.
Думать по-настоящему.
Если вэйнители существуют, должны быть хроники. И все же в библиотеке нет ни единой копии «Сказок пустошей» — хотя там хранились все книги Наварры, написанные или переведенные за последние четыреста лет, — и значит, папа подарил мне не просто редкий экземпляр… а запретный.
Четыреста лет записей — и ни единой…
Четыреста.
«Хватает всего одного отчаявшегося поколения, чтобы изменить историю — или даже переписать».
Боги, папа сказал все открытым текстом. Он всегда говорил, что вся власть — у писцов.
