Девочка Эмина описывает юношу, который прибирается в суматошном доме своих родителей перед переездом. Вместе с ним мы видим разницу между жизнью городской и деревенской. Атмосфера книги наполнена тревогой и надеждой на новую жизнь за пределами обычной повседневности....
Согнул мои колени и развел их шире. Он без смущения опустил взгляд ниже, наблюдая за тем, как мое тело принимает его в себе.
— Эмин, поцелуй меня, — прошептала я, смущаясь.
Не хочу так откровенно. Хочу нежно и обыденно, но Эмин решил научить меня всему. Хочет быть первым во всем. Я не была уверена, нормальное ли это желание. Я знала только Эмина, и сравнивать мне было не с кем.
Порой его накрывало до безумия, и он сжимал мое тело до боли.
Но он всегда отпускал.
Успокаивался.
Этой ночью он меня многому научил.
…За окном светало, когда я закрылась в ванной. Зашумела вода.
Многие бы сказали: все налаживается.
Но почему на душе так горько? Почему шею сводит в приступах удушья?
Такие ночи признаний, как сегодня на кухне, давали надежду, что все может быть иначе. В такие минуты будто невидимый карандаш рисовал наше будущее. Яркое, достойное. Будущее, где мы были обычными людьми.
Где я хочу быть с Эмином даже после смерти Анархиста. Где меня не знают, как дочь монстра.
Так ведь и жить можно, и любить можно, правда? И в бездну нас почти не затягивает. Почти.
Я включила воду погорячее и намазала себя различными кремами, помыла тело и выключила воду. Наступила тишина. Будто и не было безумной ночи, от которой теперь горят губы и бедра.
Только ощущение, что надвигалось что-то тяжелое, горестное, не покидало. Этой ночью Эмин сильнее хватал меня, крепче держал, поцелуи его были агрессивнее. Эмин менялся, и я пока не знала, в какую сторону.
Я закрыла глаза, пытаясь сдержать судорожный вздох. Сдержать не получилось. Зато не заплакала. Я подняла взгляд к потолку, не позволяя соленым каплям вырваться наружу.
Нельзя плакать, он слезы сразу увидит.
И тогда сдастся. Опустит руки. Вернется в былую ипостась, и мама навсегда останется под гнетом тирана, а я… одному богу известно, куда заведет кривая, если Эмин останется сыном своего отца.
Если смотреть только с его стороны, может показаться, что все налаживается.
Тяжело.
Мама, мне тяжело.
Ты слышишь?
Я научилась жить с Эмином. Мое сердце почти не бьется — оно смирилось. Мои губы редко говорят и лишь то, что безопасно. Я научилась склоняться, я всему научилась.
