Девочка Эмина описывает юношу, который прибирается в суматошном доме своих родителей перед переездом. Вместе с ним мы видим разницу между жизнью городской и деревенской. Атмосфера книги наполнена тревогой и надеждой на новую жизнь за пределами обычной повседневности....
— Конечно, — отрывисто бросает муж.
— А этот гель способен смыть горечь с погубленных душ?
Эмин не отвечает.
Лишь гневно поджимает красиво очерченные губы, заставляя ноздри сильно раздуваться, трепетать от обуревающих чувств. Его прикосновения вызывают во мне дрожь. Как тогда, в Сибири — вроде и стыдно, а вроде и деться некуда.
Стоишь, ждешь. Плачешь.
— Найди такой гель. Чтобы до души прочистил, — попросила я.
— Хватит, маленькая. Нет такого геля, выключи сарказм.
После воды муж вытирает мое тело досуха, в полотенце закутывает и сразу же к телу своему прижимает.
Дергаться нельзя. Бежать не нужно.
— Не бойся, — шепчут его губы, — я не трону.
Но он трогает. Поглаживает, к себе прижимает, вдыхает аромат. Втягивает мой запах носом. Сминает в руках, пока его ноздри неспокойно раздуваются.
Я стою. Босые ноги утопают в ворсовом ковре — мягком, белом. Этот уют создала я. За год моего проживания на Батальонной из холостяцкой берлоги квартира превратилась в уютный дом.
Для домашней девочки ведь это самое главное — уют, любовь, один мужчина.
— Тебе страшно?
Я не лгу и отвечаю прямо. Равнодушно, без эмоций — они кончились навеки.
Эмин теряет самообладание. Мужчины не любят, когда женщины плачут или боятся их. Поэтому Эмин злится от собственного бессилия — не знает, что делать.
Если бы я сопротивлялась — дал бы пощечину.
Если бы я бежала — он бы поймал.
Если бы я изменила — он бы убил.
А я стою в его тисках — ни жива, ни мертва. И это хлеще слез и истерик.
Хлеще кнута.
Я всегда боялась задеть его зверя. Того, что сидит внутри Эмина и которого я старалась не будить.
Но сегодня я тронула его. Собственника, жестокого и беспощадного. Я задела его своими желаниями непозволительными, и эта ночь стала моей расплатой.
Прошли недели. В квартире стояла тишина и запаха пасты с мясом и грибами больше не было. Вообще никаких запахов не было. Ни мяса, ни рыбы, ни радости.
Я стала проводить дни и ночи в каминной. Эту спальню за Батальонной я полюбила больше остальных: здесь воспоминания меньше перчили и постель была всего одна — квадратная и короткая, посередине комнаты.
Эмин приходил лишь посмотреть на меня, но больше не трогал. Даже не целовал и не заставлял с ним спать. Четыре недели. Ровно четыре. Я сначала не понимала, почему он поставил себе такой срок, понимание пришло позже.
Горько это все оказалось.
