Вагон качало, словно в игре-развлечении. Сибирский крез Иванов воскрес в мягком диванчике, заставляя его покачиваться как на веслах корабля. В расстегнутом жилете и без галстука он выглядел домашним и неосознанным центром огромной империи, где каждый квадратный метр земли значился в миллионе....
Неужели вы не замечаете, как я смущена и оконфужена? И не стыдно вам рассказывать девушке этакие пошлости? Я, право, шокирована подобным неприличием…
Сочетание сконфуженного тона невинной барышни и ее облик в данную минуту – нагая, с разметавшимися золотыми локонами, разгоряченная и прекрасная – было столь возбуждающим, что Бестужев невольно потянулся к ней, но Таня ловко ускользнула на другой край огромной кровати:
– Оставьте ваши поползновения, нахал! С какими намерениями вы тянетесь к девушке? Сейчас начну кричать, что моя добродетель подвергается искушению, и Ферапонт явится на выручку… Слышите, он где-то близко ходит?
Ей было весело, она откровенно дурачилась.
– Танечка, – сказал Бестужев, оставшись на прежнем месте. – Ты бы за меня пошла?
Она подняла темные брови:
– Боже мой, господин совратитель! Неужели у вас обозначились серьезные намерения?
– Я и в самом деле – вполне серьезно.
– Милый, милый, милый… – протянула Таня нараспев. – Вы, пожалуй что, седьмой… нет, девятый с начала этого года, решивший по всей форме отправиться к батюшке… Прежние восемь и отправлялись. Алеша, не хмурься, ни с кем из них ничего и не было. Просто вдруг возымели желание непременно отвести меня к алтарю… А теперь и ты…
– И что же?
Она посмотрела в окно:
– Странная сегодня ночь, правда? Темноты вообще и не было…
– Таня…
– Ну что? Алеша, ты вообще знаешь, в чем нынче заключаются пресловутые девичьи страхи? Уж не в том, что будет больно… Двадцатый век на дворе, многие невинности еще в гимназии лишаются.
