В заднем сидении старенького «Ниссана» летели только мысли: ли увечье оставляет хоть какой-то шанс на спасение, а метка чужака – никакого. Ангелина искала верный хит в телефоне плейлиста, отражающий ход ее мыслей, в то время как я, чертовым супергероем для нее, молчал.
На этом можно было бы и выдохнуть, но на лице Рудовой обозначилась обеспокоенность:
– Метка очень сильно влияла на ее организм, не знаю, справится ли…
Я почувствовала, как теплые ладони обхватили мою кисть, слегка сжались – Суров прижался к моим прохладным пальцам губами.
Я была так слаба, что не могла самостоятельно открыть глаза, но за тот короткий миг, что это сделала Инна, я поняла, что нахожусь на базе.
– Вам не стоит оставаться здесь, подполковник…
Суров какое-то время молчал.
– Плевать.
– Вы ничем не сможете ей помочь, а если останетесь здесь на ночь, то погибнете.
– Я не уйду.
– Это приказ Шилова…
– Пусть засунет его в задницу."
"Я услышала, как хлопнула дверь, но горячие губы Константина все еще прижимались к костяшкам моих пальцев.
Сколько бы я не тонула в небытии и не карабкалась к поверхности, я чувствовала, что он рядом.
Я слышала не только щелчки и писк аппаратуры, я слышала, как он молится, не выпуская меня… не отпуская. Сейчас я была его идолом преклонения.
***
Ночь была особенно темной.
Наконец, зажглись «вепри», очерчивая здание дополнительного корпуса, где располагался карантин. Здесь, опутанная чертовыми трубками, тихо спала прекрасная принцесса.
Если бы ее можно было разбудить поцелуем…
Константин не отходил от ее постели.
Он чувствовал ее пульс под своими ладонями, слушал ее глубокое дыхание, прикасался к ее пшеничным волосам, целовал ее руки – эта девушка сводила его с ума.
Вздохнув, он лишь ненадолго выпустил ее узкую ладонь, аккуратно положил ей на живот, погладил маленькие аккуратные пальчики.
В первую секунду он почувствовал себя попавшим впросак, как если бы он пошел на охоту, забыв ружье. У него не было ничего, чем он смог бы защититься. В голове у него нарастал неясный гул.
Константин сжал кулаки до хруста в суставах.
Вторая его эмоция – ярость.
И ревность.
Он ненавидел эту черноволосую смазливую мразь до зубовного скрежета.
Суров окинул чужака внимательным взглядом, оценивая свои шансы. Сукин сын стоял, облокотившись бедром о подоконник. Руки скрещены на груди. Расслаблен. Слишком самоуверен. Неприятная мрачная улыбка играет на его ублюдских губах.
– Сегодня ты не сможешь с ней позабавиться, – Константин и сам удивился насколько низким, хриплым и рычащим был его голос. – Оставь ее в покое!
Чужак чуть склонил голову к плечу – его глаза слегка сощурились.
– Нет.
