В холоде осеннего вечера уединённое место перед старой булочной наполняется тихим святостью монастырских ступеней. Прохождение мимо скамеек с обветшавшей краской и ощущение дыхания холодного ноября придают особую таинственность этому уголку, где когда-то я проводил время с бабушкой. Она всегда оставляла меня на этой же скамейке, чтобы я мог читать или поглощал вкусные сладости. Бабуля мчала по лестницам в монастырских стенах за предыдущим выходом деда на рыбалку....
Я укутался, а затем стал растираться. Накинул вещи, что принесла тётя Нино. Рубаха и штаны были большими и хрустящими от крахмала. Я закатал рукава, сгреб в охапку свой пыльный нарядец и зашлепал босиком по чистым, деревянным половицам.
Нино обернулась на скрип половицы и позвала глухим голосом из комнаты:
– Иди сюда, важишвили, поешь, милый, а то в животе концерт зазвучит снова.
Она подошла ко мне, взяла из рук вещи и пригласила к столу. Меня уже ждала дымящаяся тарелка с харчо, густо посыпанным кинзой. На разделочной доске лежали пури, бадриджани с грецким орехом и сулугуни.
Я часто слышал эти запахи жгучей и пряной кухни Грузии. Лакомился урывками. И вот теперь они принадлежали только мне. Я жадно, без стеснения, накинулся на острый суп, он жег губы жирным и горячим бульоном, а я макал в него пури. Обо всем забыл, опомнился лишь тогда, когда услышал смех Нино:
– Геамот, сынок! Люблю тех, кто есть с аппетитом.
Я облизнул губы и ответил зачем-то:
– А мне сегодня 10 лет исполнилось.
Нино закончила штопать штаны. Положила их на колени, глянула на меня, улыбнулась, на глазах показались слезы:
– Расти счастливым, сынок. Бог и родители тебе жизнь подарили. Будь благословен, милый. Помни свое десятилетие.
Она смахнула слезы широкой ладонью, а я зачем-то встал из-за стола, не зная, как поступить. Хотел подойти и обнять Нино, но боялся, что она может рассердится.
Мать точно бы рассердилась.
К чему эти телячьи нежности, самом деле.
Тётя Нино улыбнулась глазами, протянула руки, и я потянулся в ответ. Она крепко прижала меня к себе, вздохнула и я почувствовал запах ее волос. Они пахли кукурузным хлебом. Нино коснулась сухими губами моей щеки и сказала:
– Рубаха и штаны как новенькие.
Я стянул с себя чужую одежду, спросил:
– Это вещи вашего Георгия?
Она кивнула:
– Наверное, уже малы ему будут. Он теперь мужчина, на шесть лет повзрослел.
Я примерил штаны, сглотнул:
– Вы верите, что он вернется?
– Я знаю, милый.
– Все тётки считаю вас чудной, странной.
– Плевать мне на них.
– Меня тоже считают странным. Выродком и грузинским сыном.
– Никого не слушай, себя слушай. Сердце у тебя солнечное, Лев.
