Язык был живым и полным красок, держался уверенно между коленами старшего лейтенанта Шубина. Он знал много секретов, но не позволял себе умирать раньше времени. Слова сыпались как капли дождя — о том, что у него большая семья ждет в Штутгарте. До войны он строил автомобили на конвейере Порше, теперь жизнь резко оборвалась в плену армии....
Небритый субъект обернулся, зевнул, едва не вывернув челюсть. Рука Глеба уже сжимала рукоятку ножа. Прощайся с жизнью, паскуда! Но остальные продвинуться не успели. Это было форменное проклятье!
Предутреннюю тишину расколол треск моторов! Шубин застыл, мурашки поползли по коже. Шум нарастал, в деревню въезжало мотоциклетное подразделение. Лязгал рессорами грузовик. Разведчики опомниться не успели, как из-за сарая посыпались полицаи, стали вертеть заспанными физиономиями.
Грузовик остановился возле дома старосты, мотоциклисты покатили дальше.
Шубин колебался, вскинул автомат, опустил, снова поднял. Фигуры часовых расплывались в прицеле. Он рисковал не только своей жизнью. Пошла она к черту, такая жизнь! Старший лейтенант тупо жертвовал своими парнями, обрекал их на верную смерть.
По тропе, протянувшейся вдоль озера, уже спускался немецкий офицер в легкой шинели. Он шагал, делая широкую отмашку. За ним едва поспевал всклокоченный староста. Следом шли солдаты с автоматами на груди. Они как призраки вырастали из дымки – первый, второй, третий.
Шубин опустил автомат, припал к земле, тоскливо наблюдал за происходящим.
Теперь подняться разведчикам было невозможно, только лежать, задыхаясь от злобы.
Староста покрикивал на полицаев. Прибежал всклокоченный Пахомыч, оттолкнул своего подчиненного, открыл ключом сарай.
Из недр сарая, пригнувшись, чтобы не удариться о косяк, медленно выбрался генерал Власов. Он был каким-то мятым, поникшим, дрожащей рукой цеплял на уши дужки очков. За его спиной пряталась повариха, вцепилась ему в хлястик. У женщины растрепались волосы, она со страхом смотрела по сторонам.
Офицер что-то резко проговорил.
