В теперешних ненастях Хохлов вынужден был отправиться в Лавровскому предложить себе временное убежище. С каждым километром шоссе метель лишь усиливала туман, и он несся вперед, словно его жизнь зависела от этой медленной поездки. Встреча с бывшей девушкой оставила глубокий след, и Хохлов не мог отделаться от чувства вины и ненависти к самому себе....
— Никто не замерзал, Хаким. Я собаку домой забрал, к себе. И щенков забрал. Они теперь все у меня.
За шкафом произошло движение, и большой человек выскочил на середину крохотной комнатки. Он сорвал с головы тюбетейку и хлопнул ею по коленке. Хохлов, не ожидавший такого проявления чувств, даже немного назад подался со своим поролоновым стулом.
— Ай, ай! — вскричал Хаким и еще раз хлопнул себя по коленке. — Ты сабакам забрала! И дэтей забрала! Ай маладец!
Он нагнулся к Хохлову, взял его за плечо и зашептал быстро, горячо:
— Я его кормыл! Я ему малако давал! Он пил.
"От него сильно пахло луком, немытым телом и каким-то старьем, но он так искренне радовался, так бил себя по коленке, так сиял глазами, что Хохлов, невольно поддавшись его радости, быстро рассказал, как кормил собаку молоком, потом щами, а потом опять молоком и как она все ела и ела.
Хаким слушал с упоением, а потом захохотал:
— Ай, сабакам! Ай, маладец! Весь семья объедал! Малако пил! Щей лакал! Дэтей кормил! Я одын щенок хотэл себе брать. Малчик. У дэвочка дэти будут, куда мне дэтей! Умный сабакам, я тоже брать хотэл, сам подвал живу, прогонят сабакам! Одын не прогонят, четыре, — и он показал на пальцах, сколько это будет, четыре, — прогонят!
— Я тебе щенка привезу, — пообещал Хохлов.
— Ай, спасыбо! Ай, хароший чэловек, добрый чэловек! Сабакам жалела, Хакиму щенок обещала! Хаким сабакам грустыла, думала, замерзал сабакам!
Хохлов испытующе посмотрел на него. Тот даже пританцовывать стал от таких радостных и приятных известий, большой и добрый человек в тюбетейке и ватных штанах.
— Слушай, Хаким, убитого ты нашел?
Тот сразу перестал пританцовывать и замер на месте. Глаза перестали лучиться и стали настороженными, как были, когда Хохлов только зашел в каптерку.
— Хаким нашел.
— Утром?
— Утром.
— А ночью ты ничего… подозрительного не видел и не слышал?
— Милиция говорил. Ничего не слышал. Мне милиция спросил. Я ответил.
Хохлов вздохнул:
— А ты где ночуешь?
Этот вопрос почему-то вызвал у Хакима еще большее смятение, чем предыдущий, про труп. Он вдруг быстро ушел за шкаф, уселся там на стул и сложил на коленях огромные обветренные руки.
