В хрущевке начинается непредсказуемый штурм надежд и мечт— один выстрел за другой, а в воздухе ползет ожидание судьбы. В этой простой квартире сгорают желания и разыгрывается комедия жизни и смерти, где каждый шаг определяется громом и малым шансом.
— Если бы не…, то ты бы…! И тогда бы тебе…, а не ресторан плавучий! Тогда бы тебе полный…, а не соленый огурец! Потому что как только ты…, так за тобой…! А Давыдову и Матюшина… но ты об этом не сказал ни слова… такая! Предателей уничтожают?! А стукачей…, и… — тоже! Если хочешь, я сейчас твоему холую Эдику Потоцких расскажу, как ты…! И тогда тебе…, и твоему «ключику»… —..! Хочешь ты этого, нет?! А то…, я могу и…! Даром, что связанный и избитый!.. Давай своих…, я с ними покалякаю…! Ты меня за… принимаешь?!.
Текст я заготовил заранее, еще в Библиотеке им. В.И. Ленина, по словарям блатного жаргона. Сейчас же он пригодился мне для того, чтобы распутать веревку на руках, затянутую бандитами Ямковецкого в предвкушении сытного обеда не слишком туго. Тем более что я убедительно изобразил состояние невменяемости, избитости и полного отсутствия счастья.
По-моему, он протрезвел.
— Во-он отсюда все!!! — вскочив, заорал благим матом.
Два охранника — рослый с волосатыми руками и жабоподобный — принялись выводить уставших от гостеприимства гостей на верхнюю палубу. Через минуту мы остались одни. Ямковецкий запер кают-компанию на ключ и, тяжело дыша, словно проделал грандиозную работу по очистке авгиевых конюшен, уставился на меня.
— Не знаю я никакого Беса! — сказал подозрительно. — Ты это о чем?
— О Грише Потоцких, которого ты гэбэшникам сдал! О Звере, за которого тебе сибиряки пасть порвут.
— Брешешь, падла!! — Ямковецкий налетел на меня, как вихрь на одуванчик.
