Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
Ни малейшего!
— Барин, — вот те крест, внучка она моя! Игната спроси Сизнева, он подтвердит.
Селиван повернулся в сторону храма, хотя тот и был незаметен из-за соседних домов и перекрестился. Как он и угадал-то?
— Допустим, я тебе верю, — хмыкнул я. — И чего вдруг пожаловали? Небось, захотели с девчонки денег заполучить?
— Барин, вот-те крест, навестить захотели, родная кровь, — замахал руками старик, но креститься на сей раз не спешил.
— Огорчаете вы меня, — вздохнул я. — Придется городовых звать. Посидите пару деньков, Анна потом вас вызволит, если захочет.
Я вытащил из кармана свисток, но свистеть не спешил. Хмыкнул:
— Вы, мужики, прежде чем зайти, поинтересовались бы — а кто у Нюрки хозяин?
— Видим, что барин важный, да еще и начальник, — хмуро сказал старик.
— Я, земляки, судебный следователь. Мне положено следствие проводить — расспрашивать, а коли понадобится, таки допрашивать. Поэтому, лучше не ври. Селиван, скажи-ка мне — когда ты свою внучку в последний раз видел? Ты ее вообще-то хоть раз видел?
— Н-ну… — протянул старик.
— Это не в прошлом ли году, когда девчонка в Аннино приезжала? Ты ее чаем напоил, пирожком угостил? Нет?
Судя по взгляду старика — так оно и было.
— Не то в том годе, не то по за том. А от деревни до Череповца — не ближний свет, не наездишься, — проворчал старик. — Евдоха, дочка моя, давно померла, царство ей небесное, а у Нюрки свой отец есть. У меня в деревне таких внучек бегает… Каждую чаем с пирогами поить, не напасешься.
— Значит, узнал ты, что внучка у богатого барина живет, решил денежку с нее стрясти? А сапоги на улице снял, чтобы девчонку разжалобить?
— Н-ну… — опять протянул старик.
— Что ж, коли по-хорошему не хочешь сказать, стану по-плохому. Сейчас городовые придут, скажу, что вы ко мне во двор вломились, пытались козу украсть, да еще и с поленом на меня кидались. Короче, сколько вы хотели у Ани отжать? — спросил я, доставая часы. — Только не говорите, что горе у вас — дескать, домик сгорел, корова померла — не поверю.
Мысленно чертыхнулся — мне уже часа полтора положено находиться на службе. Но причина для опоздания уважительная — по самоубийству работал, и встал рано.
К моему удивлению, мужики поняли, что означает «отжать».
— Ну, хоть сколько-то… — хмыкнул Ефим. — Ты, барин, ей рублей пять платишь, не меньше.
— Ладно, по доброте своей… — начал я, собираясь дать родственникам Аньки рубля три, но «дядька» меня перебил и все испортил.
