На даче десять кустов смородины — красной, черной и белой. Убирают ягоды редко, чтобы не страдать от зрелища высохших жучков-ягод. Муж Дуни рассказывает, что в детстве их кошка регулярно приносила котят для топки в воде — так было принято избавляться от мертвых котенков....
Три миллиона фрагментов разложили по семи тысячам планшетов – это просто фанерные дощечки с бортиками. Потом стали фрагменты собирать, склеивать друг с другом. Повезло, чертовски, фантастически, спасительно, что перед войной питерские ученые сделали фото и кальки фресок храма. Знаете, что такое кальки?
Виктор Сергеевич кивнул, но Дуня все-таки пояснила:
– Прозрачная бумага, калька, накладывается на фреску, и рисунок обводится. Кальки хранились в Русском музее, намотанные на палку. И снова повезло – сохранились, не истлели, не потрескались.
«Сейчас он скажет про пазл», – подумала Дуня.
Так всегда говорили, когда узнавали о ее работе. Не догадываясь, что обижают. Все равно что сравнивать детскую лошадку-качалку с породистым скакуном.
– Гигантский пазл, – сказал Виктор Сергеевич.
– В определенном смысле. Кусок пятнадцать на двадцать сантиметров из ста пятидесяти фрагментов я собираю месяц.
Сейчас он посмотрит на нее как на пациентку психиатрической клиники с вариантом обсессивно-компульсивного расстройства. Эти больные способны день за днем, лист за листом заполнять миллиметровыми рисунками бабочек. В ответ Дуня скажет, что тогда гениальных вышивальщиц золотой и серебряной нитью убранств церковных патриархов надо срочно лечить.
– Надо иметь дьявольское терпение для такой работы, – сказал Виктор Сергеевич и протянул ей корзины без напоминания.
– Терпение? – хмыкнула Дуня, принимая корзины. – Я терпеть не могу терпения. Хорошо выразилась. Моя работа – это азарт, погружение в мир, затерянный в веках. Компьютерные игры отдыхают в обнимку с романами-фэнтези. Это… это кайф!
Она не стала говорить, что слывет одним из лучших подборщиков, что чувствует фреску так, словно ее писал отец, а она, малышкой, крутилась рядом. Многие кусочки штукатурки превратились в пыль, но ведь и многое сохранилось.
