Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Безнаказанно, выходит, дуб срубил – вот что важно. Не прослыть бы мягкосердечным. Вырубят тогда мужики весь спелый лес. Мужику чуть слабину дай – не упустит он своего. Однако и честь терять не хочется. Мудрость людская как гласит: не давши слово – крепись, давши – держись.
– Правь к монопольке. Пропала моя охота.
Понукнул чалого Пров, и сам плечом пособил стронуть бричку. Гужи – словно тетива на луке. Задень, запоют звонко. Натужно шагает конь, каждый мускул напряжен до предела. На взгорок подъем начался – Пров за оглоблю взялся: не надорвался бы конь-кормилец.
Плелся помещик шажком, плелся, сдерживая скакуна, да надоело ему это. Набрал повод и порысил в село. Распорядиться, как он сказал, чтобы монопольку открыли да четверть выставили, и когда Пров остановил коня у высокого крыльца, дверь была уже распахнута, а на самом крыльце толпилось несколько мужиков, успевших узнать о неожиданном споре. Пришли воочию убедиться, так ли все, как молва по Пожитям пошла, из уст хозяина монопольки выскользнувшая.
Отер Пров жгутом соломенным взопревшие бока и ноги чалому, со своего лба пот рукавом смахнул и говорит:
– Пойду-ка я, мужики, домой. Дел по горло.
– Четверть нам, что ли, даришь? – недоуменно загалдели мужики, хотя знали, что от Прова всего можно ожидать.
– Пейте за здоровье барина-отца.
– Сам бы пригубил, – принялись упрашивать мужики.
– Обижать-то чего вас? Себя дразнить, тоже резону нет. Какая корысть, если на всех разливать?
– Аль один осилишь?
– Чего ж не осилить? Не бочка ведь.
– Ставишь две, если не осилишь. Одолеешь, с нас две.
Кивнул согласно Пров, прошел в монопольку, уселся на лавку поосновательней и налил первый стакан. Перекрестился и опрокинул его в себя. Не закусывая, второй налил. В общем, через четверть часа последний стакан не спеша вытянул. Крякнул, понюхал ржаную горбушку, посыпал густо солью луковицу и смачно захрустел. Отерев губы, молвил усмешливо:
– Раскошеливайтесь, мужики.
"Принялись вытряхивать медяки из холщовых штанин. Тут и помещик, обалдело наблюдавший всю эту сцену, вынул кошелек.
– Еще четверть ставлю.
– Три четверти, мужики, вам в самый раз, – заключил Пров и встал, даже не покачнувшись. – Что ж вас обижать. Тронусь домой.
На этот раз никто его не задорил.
Через год, рассказывают, после того случая едва не загремел Пров кандалами по Сибирскому тракту.
На ярмарку гуртом все Лихие Пожни собрались.
