Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Бабы платки яркие да сарафаны, нафталином пересыпанные, с девичества сохраненные, из сундуков повытаскивали, а мужики портки стиранные по такому случаю понадевали и лапти новые.
Подъехал тот пестрый обоз к городской площади, где ярмарка галдела, и принялись мужики стаскивать с возов мешки с пшеницей и рожью, а бабы свертки с салом свиным, связки лаптей узорчатых; а на площади – гвалт. Артисты заморские циркачут. Только вдруг притих люд ярмарочный, в себя ушел, словно перепуганный: силач на круг вышел, горделиво прохаживается, вопрошает что-то на языке непонятном.
– Сто рублей тому, кто победит непобедимого мистера Джеймса в честной борьбе! Сто рублей!
– Эк, ядрена корень, спробовать, что ли? – спросил у сельчан Пров. – Здоров только, что тебе бык общественный.
– Спробуй, спробуй, – советуют лихопожнинцы.
И бабы тоже поддакивают:
– Ишь ты, иностранец, дак нос дерет. Словно мужиков у нас нет!
Вышел Пров на круг.
Пожали, как водится, друг другу руки. Отступили шага на два, и тут мистер рванулся к Прову, облапил его, словно клещами. А сам горбит спину, не захватишь. Отрывать было от земли начал Прова, но тут спину-то и прогнул малость – Пров и захватил замком, сдавив ребра иностранца так, что они затрещали.
Городовой на беду будто из-под земли вырос.
– Что это делается?! – кричит. – Выходит, иностранным силачам в Россию заезжать нельзя! Где это видано, чтобы такое было?! Какой же это порядок, если мужик артиста калечит?!
И повел в холодную. Ему лихопожнинцы и так и эдак: бой, мол, честный, сто рублей, дескать, выиграны, а городовой свое:
– Молчать, сиволапые!
Почесали мужики загривки, поохали бабы, посморкались в свои цветастые платки и не придумали ничего лучшего, как с челобитной к городничему идти.
В тот день и прилипла к Прову кличка Дуросил.
Отец Степана Осип оправдывал прозвище. Его тоже бог силенкой не обидел.
