Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Многих после той бомбежки похоронили. Ни за что ни про что сложили бедолаги молодые головы…
Оставшихся построили и повели на корабль. Степану Конохову он показался большим, разлапистым. Весь какой-то помятый латаный-перелатаный, будто мальчонка из бедной крестьянской семьи. Да и плыл он как-то кособоко и натужно, словно загнанная лошадь. С хрипотцой. И невдомек тогда было Степану, что этот не приглянувшийся ему тихоход совершил десятки рейсов на Рыбачий. Туда с боеприпасами, продовольствием, пополнением, обратно – с ранеными.
Степан смотрел на коричневые безлюдные и безлесые скалы, отталкивающе-величественные, холодно-безразличные ко всему, что творилось вокруг, к горю людей, к их мелочной, в масштабах вечной природы, суете – он смотрел на проплывающие мимо безмолвные скалы, а в его сознании вновь и вновь всплывали подробности пережитой бомбежки. Это его состояние не изменилось до тех пор, пока не причалил корабль к пирсу в укромной бухте, а их, новобранцев, не построили на небольшой каменистой площадке и из землянки, выбитой в скале, не вышла группа офицеров.
Несколько минут офицеры внимательно изучали строй, проходя с фланга на фланг, потом один их них, в погонах капитана 1-го ранга и старше всех по возрасту, как определил Стапан Конохов, заговорил неспешно, словно прикидывая на ладошке вес каждого слова:
– Военные корабли ждут вас, сынки мои.
Начал раскатываться строй по площадке, грудились кучки вокруг офицеров. Выкрикнули в конце концов и Конохова. Ответил, как и положено: «Есть!» – и шагнул вперед.
Невелика группа, всего пять человек. Видно, и корабль, на котором плавать им, невелик.
