Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Какой-то час хода – и дома. Можно будет отстегнуть кровать-люльку и утонуть в бездонном сне.
– Воздух!
Да, расчет точный: караван на середине залива, солнце – с кормы, и попробуй попади в самолет, если он, кажется, вылетает прямо из солнца.
Петр отстранил Конохова от штурвала, и теперь Степану оставалось только одно: смотреть. Смотреть, как один за другим выныривают из солнца пикирующие бомбардировщики; смотреть, как взбешенная вода встает на дыбы то перед носом буксира, то справа или слева; смотреть, как совсем беззвучно в небе рвутся снаряды зениток, оставляя белесые оспины на небе, которые все гуще пятнали прозрачность небесную; смотреть, как падают в воду сбитые немецкие самолеты, взбугривая волну, – Конохов сейчас завидовал Петру, которому было не до созерцания происходящего: Петр занят трудной работой, и ему просто некогда думать о том, что произойдет, если бомба угодит в буксир.
Вдруг Конохов почувствовал, что из привычного уже грохота что-то выломалось. Образовалась прореха. Сразу Конохов не смог даже сообразить, что же случилось, но вдруг понял: замолчал пулемет на крыше надстройки.
– Разрешите, товарищ лейтенант, я – к пулемету?!
– Давай.
Рванул дверь, вскарабкался по узкому трапу наверх и оторопел.
– Помоги скорей! – сквозь стиснутые зубы выдавил пулеметчик."
"Конохов подхватил его под мышки и поставил на ноги.
– Держи!
Просьба прозвучала как отчаянный стон.
Конохов подставил плечо, обхватив за талию пулеметчика, а тот здоровой рукой нажал на гашетку. Он стрелял и стрелял, ловя в прицел самолеты, но те пролетали целехонькими, невредимыми. Раненый пулеметчик посылал вслед каждому самолету крепкий матерок, а нового встречал очередью.
Зацепил все же одного. Скособочился фашист и, протянув метров триста, плюхнулся в воду.
