Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Тут уж отвел душу пулеметчик крепкими словечками, под стать той хлесткой очереди, которая впилась во вражеский самолет.
И снова бесполезная стрельба. В белый свет, как в копеечку. Такие же бесполезные очереди и оттуда, с воздуха. Вновь взрывы бомб с правого и с левого бортов. Но вот еще один самолет повалился непослушно на крыло и потянул к берегу.
– Отлетался! Лоханка с крыльями! – зло прошипел вслед подбитому самолету пулеметчик, уже совсем ослабевший от потери крови.
– Позволь мне?
– Иль осилишь?
– Пригляделся, как ты бьешь.
– Пригляд – не сноровка. Держи знай.
Сразу звено штурмовиков вынырнуло из солнца. По палубе будто кто бороной прогремел.
– Конохов! На руль! – прозвучала вслед за страшным скрежетом команда, и Конохов растерялся: пулеметчика не отпустишь – упадет; команду не выполнить – нельзя: с Петром, видно, что-то случилось. Быстрей нужно вниз, быстрей! Только как отпустишь раненого, который совсем отяжелел, и непонятно, откуда берет силы стрелять?
– Конохов! На руль!
– Иди, – приказывает пулеметчик, и сам здоровым боком прижимается к стойке, на которой закреплен ДШК.
«Все. Отстрелялся», – определил Конохов, спускаясь вниз.
Но пулемет зашелся в длинной очереди. Передохнул чуток и вновь заработал.
«Настырный», – с восхищением подумал Конохов о пожилом раненом пулеметчике, спрыгнув на палубу, устремился в рулевую рубку.
Рванул дверь, и первое, что бросилось в глаза, – бурое плечо Петра и землисто-серое в крупных каплях пота лицо, болезненно-сосредоточенное. Потом взгляд переметнулся на лейтенанта.
«Там тоже раненый», – мысленно оправдав свою задержку, Конохов рванулся к рулю.
– Командира перевяжи, – не отрывая взгляда от летящих на корабль самолетов, приказал Петр.
– Я никогда…
– Смоги, Степан. Смоги.
Как добрый отец попросил.
Недаром говорится: заставит нужда есть калачи. Придвинул края шрама и, придавив тампоном индивидуального пакета, потянул бинт по седой голове за подбородком.
Похвалил лейтенант Конохова, когда тот, то и дело спрашивая, не туго ли, плотно упаковал рану.
– Молодец, сынок.
Над буксиром, совсем низко, пронесся самолет, издырявил палубу пулеметной очередью, но цел орудийный расчет, плюет в небо снаряд за снарядом. И ДШК на надстройке не умолк.
«Настырный! Расскажи мужиками в Лихих Пожнях, не всякий поверит. Кто-нибудь и усомнится».
