Дом своим детям я и без твоих подачек построю. А бизнес у меня и свой неплохо процветает. Буквально сегодня хорошее дельце провернул. Жду чек от партнера Адель.
— Хочешь сказать, просто пошел и застрелил того мальчишку? Ради денег? Пусть Адель в это верит, Роман, их партнеры. Но не я. Я своего Камиля знаю.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — выговариваю, делая шаг вперед. — Чем я дышу, чем увлекаюсь и от чего испытываю настоящий кайф.
— От нее, — ухмыляется он, кивая на медсестричку. — Ты же смотришь на нее, как на величайшую драгоценность в мире. Я такой взгляд лишь раз в жизни видел, Камиль. В глазах Захира Асманова, когда он смотрел на Настю. И ненавидел его за это. Сам не мог так ее любить. Презирал и его, и себя. Сейчас в Романе себя вижу. Он завидует тебе. Нравится ему твоя невеста. Сильно нравится…
— Я не понял, ты нас с братом поссорить хочешь? — Хмурюсь, сжимая кулак. — Не выйдет, господин Чеховской! Зря я дал тебе еще один шанс. Ты никогда не изменишься.
— Часы, Камиль. — Он будто вообще не слышит меня. — Те, что я тебе на шестнадцать лет подарил. Ты их не снимал. И в армии носил. Больше не надеваешь?
— У меня их в плену отняли.
— Я видел их у тебя после. Верно, с покойника снял? Свое вернул?
Все же заметит! Да, именно с покойника снял!
— Ты же все равно хранишь их. Много памяти в тех стрелках. Когда в следующий раз их в руки возьмешь, вспомни, что я говорил тебе, когда вручал.
Черт! А ведь он подарил мне их вскоре после того, как застукал нас с Адель. Символичный подарок с напутствием, которому я не придал особого значения. Всю жизнь помнил эти слова, в сердце нес, а только сейчас, когда сам вслух произнес, почувствовал, сколько смысла в них вложено.
Медсестричка шмыгает носом и отворачивается. Слезы прячет. Проняло девочку мою. У самого сердце екнуло. Даже в господине Чеховском что-то светлое видеть стал.
— Надеюсь, эти слова хоть как-то помогали тебе, — добавляет он, вставая с дивана. — Не выбрасывай их. Вдруг когда-то своему сыну передашь.
Мнется, видимо, не зная, пожму ли я ему руку. И по плечу похлопал бы, и обнял бы, да понимает, что сам себя лишил этого.
— Будьте счастливы, — коротко говорит и выходит из гостиной.
Медсестричка смахивает слезы, смотрит на меня остолбеневшего и тихо произносит:
— Он любит тебя, Камиль. Просто он такой человек. Жесткий, грубоватый. Но любит.
Не знаю, что ответить. Гоняю в голове его проклятое напутствие и вспоминаю, куда часы делись после того, как Ермакова мне их вернула.
